Колыбель пустого неба

Мне больно дышать. Мне больно засыпать. Женщин из палат забирают в недоступном моему шкварчащему в собственной гнилой смазке мозгу порядке: двух крайних, чьи кровати стояли ближе к дальней стене, санитары волокли за волосы, разбивая о пороги белые лица несчастных в тошнотворное месиво. Нас в тот же вечер конвоем вывели на терапию к женщине с алой краской на губах. Она мурлыкала о грязи, из которой лечение вытянет бедных женщин. Она бредила в центре аудитории, под взглядами зачарованных её мастерством пациентов, сама того не осознавая, сколь бешеной силы допустила ошибку. В своих речах она упоминула Рай. Мне посчастливилось вспомнить значение этого слова, будь причиной моему озарению прекращение поглощения лекарств, стараниями Льва, или в целом вся сущность моего бренного разлагающегося тела отныне стремиться к спасению из этого иллюзорного ада, вторя урокам моих милых добрых существ. Рай был за стенами жёлтого дома. Там где свободны понятия любви и жизни, где звезды падают в капканы курганов и жилых домов. Нас отловили жестокие монстры, извлекли из раковин мира, отбирая по принципу процента съехавшей катушки мозга. Я оглядывалась в аудитории по сторонам, наверное, излишне привлекая внимание. Не было Ливня, как и обещала Близнецы, не было ветра в белеющих крыльях занавесок. Только душно и страшно. Во снах со мной блуждал силуэт. Напоминал Льва статью фигуры, порой сжимал тисками теневых рук, и мне даже приятна была эта тёплая гавань объятий. Я бы хотела вести счёт дням. Но память скручена в беспорядочный ком из соли и тоски, иной раз мягкой радости, от чувства приближения чего-то большего. И мне все ещё больно. *** — Ты можешь звать меня Фаун, — она растянула широкий рот в острозубой улыбке, изумляя красотой перелива кровавого цвета на полных губах. В её аудитории мы занимаемся все чаще в последнее время. От боли в затылке я, очевидно, поминутно схожу с ума, ибо меня нечто коварное дернуло за язык. Я спросила у одной из коридорных воспитательниц, можно ли мне увидеть календарь, — Мои куколки, вы так часто забываете имена ваших нянюшек, что я возымела привычку всегда представляться перед началом разговора. — Хорошо, Фаун, я запню. — Как чудесно, — она присела на корточки у моего пуфа, подтянув серые брюки на коленях. Я устроилась подле того же окна, у которого когда-то впервые имела счастье заговорить с первым из добрых существ. Мы очень давно не пересекались с Овном. — Я слышала, тебя интересует календарное время? Меня очень радует это, позволь, мы будем говорить с тобой, как близкие люди. Любые успехи моих куколок не могут не радовать, и в вашей группе ты отличаешься превосходной динамикой. — Мне кажется, всем интересно знать о времени, проводимом здесь, — я хмурюсь, ощущая нутром чудовищность ситуации. Отличаюсь. Среди куколок. Куколки не обращают внимания на наш диалог, медитируя под монотонный счёт воспитательниц. — Мы стараемся вас вылечить от тех патологий, которые оставил вам внешний мир. Чаще всего боль вынуждает вас скрываться на спасательном островке своего сознания, где есть лишь апатия и болезнь. Нет места времени и жизни, и первый признак выздоровления — это интерес. — И какая же у меня болезнь? — Она едина. Мы зовём её Забвением. Но патологии — множественные и очаговые, на каждую часть органокомплекса по одной, — все они индивидуальны. Но мы помогаем вам. Это наша работа. Ты понимаешь меня, куколка? Фаун огладила моё лицо ладоня. Я старательно выдавила из себя улыбку. — Конечно, Фаун. Спасибо. Женщина выпрямилась, вытягивая длинные ноги в безразмерные паучьи лапы, кои услужливо устрашающим образом подбросило мне воображение. Кистью она смахнула ворсинку с блузы, затем кивнула в сторону, приглашая подняться вслед. Я послушалась. — Ты же все ещё хочешь знать о времени? — мы неспешно вышли из аудитории, лавируя между спинами женщин. — Как давно я здесь? — Чуть больше четырёх месяцев. Сегодня двадцать первое июня. Тебя привезли в ужасном состоянии. Мы с бабулей Ардат не могли смотреть на твоё полумертвое тело без слез. И очень рады наблюдать, как тебе становится лучше. Я молчу. На языке горько, и глаза щипят от соли. Я не помню ничего кроме жёлтых стен и ощущений, знаний, память о которых мне даруют мои добрые друзья. Ещё боли и теней. Проповедей терапевтов и санитаров. Ничего не знаю о болезни и истине. Фаун берет меня под локоток, доверительно приближаясь, опаляя дыханием щеку. — Мы наблюдаем за тобой, куколка, — в хитром разрезе тёмных глаз блеснула красная, словно её уста, жажда. Очи отныне напоминали спелые вишни, — И нам кажется, что пора подтолкнуть такое способное создание к постижению. Я отшатнулась. Когти оцарапали мне предплечье с такой силой, что ткань рукава рубахи затрещала, — с хлипкой нити сорвалась пуговица, прощально щелкая по сизой коридорной плитке. Меня трясло. — Я слишком несдержана, прости, милая, — пальцы Фаун вновь с дрожью опустились мне на плечо, мягко толкая к стене. Не руки — раскаленные рукавицы, вот-вот готовые сдавить мой позвоночник, перекусить костную крупкую конструкцию. Я жалобно всхлипнула. Лопатки касались холодной поверхности стенки. В следующее мгновение женщина успела лишь разомкнуть спелые губы, растягивая серебряные нити слюны в нетерпении поведать мне о чем-то отвратном. Затем ей глотку рассекает лезвие. Кожа кажется мне сальным сгустком смазки из чьей-то больной черепушки. Отныне тело женщины бездыханно. Я стараюсь не смотреть под ноги — на кровавое болото, жалкий остаток существа, причастного к мукам несчастных пациентов. И все же мне жаль. — Фаун…- не слова, а пульсирующие комом грязи и соли рыдания в горле. Они словно поднимаются токсичными отходами из утробы, заставляя меня глотать кислород жадными животными глотками, хрипеть в изнеможении от всплывающего в памяти чувства, — Фаун, я не хотела! Лапы с силой тащат меня в сторону, буквально перетаскивая через труп. Может быть это тени, наконец завидев во мне лёгкую жертву, сорвались с цепи страха. Но лбом я через миг упираюсь в живую грудь, переминаясь с ноги на ногу, слушая, как чавкает пропитывающая ситцевое подобие обуви кровь. Мёртвая. — Мы очень рады, что ты существуешь, — он гладит мне затылок холодными пальцами, не позволяя отстраниться. Пепел или мороз по коже, кажется, что не лезвие вскрыло плоть монстра Фаун, а острые кости друга, — Поэтому, для того, чтобы ты, и все истерзанные души продолжал быть, нам приходится прибегать к жестокости. Я узнала в нем милого друга по звёздам на открытых ключицах и запаху свежести. Покой пришёл нежданно. Он чёрный и прохладный, будто марширующий строем по нашей коже. И кожа наша с другом сейчас кажется единым полотном. Я опускаю взгляд вниз, желая разглядеть, как мы проростаем уродливыми побегами в пол, но вижу лишь багряную лужу и босые белые ноги. — Нет мироздания без жестокости. И нет нас без смерти, — он крепче прижимает меня к себе, щекой касаясь лба, словно нежным объятьем. Он похож в этом на Рак. Вспоминая о ней, я бросаю чёрное спокойствие, захлебываясь в агонии из слез и тоски — пока самой понятной для меня вещи, — То, что ты сейчас наблюдаешь — это смерть. Одна из её граней. Не хочу. Как не хотела и смерти жестокой Фаун. Молю о том, чтобы остаться на месте, в объятиях ледяного силуэта Весов. Верить в то, что кожа едина, и нет ничего опровергающего жизнь. — Ты часто будешь с ней пересекаться. Но не жить в лицезрении её облика. Вы балансируете на каждом шагу, и вы прекрасны в этом искусстве. Вы прекрасны, когда воспитываете в себе умеренность и грацию ума в соблюдении равновесия. И смерть — часть вашего искусства. Меня не отпускает наша кожа. Мерещится, что звезды с его бледной шеи пузырьками воздуха перетекают мне на спину, через затылок в крепком захвате ладоней. Я знаю, что это — Весы, должно быть он сам представился. Он невысок, в мертвенно-синей операционной рубашке. На позвоночнике легко найти швы. Я не могу ничего выдать в ответ. Только быть отлитой под его тактильность. Только любить, как и всякое доброе существо. Мы в морозе ночи, оставшейся за стенами. Мы в утробе дома с конусообразными крышами. Мне больше не жаль монстра с алыми губами.