Скоро заеду

Мы друг для друга давно стали как зеркала Видеть тебя и всё чаще себя узнавать Нитью незримой нас намертво сшила игла Так больно когда города нас хотят разорвать Порнофильмы - Я так соскучился

― Я устал, ― раздраженно буркнул Бакуго. ― Меня это заебало, ― говорить приходится тихо, но герой знает точно, что Тодороки его слышит очень хорошо. ― Почему мы не можем просто скрутить его? Глянь, он весит тонн сто, что он сделает? ― Бакуго, ― терпения у Тодороки явно было больше, но от Кацуки не ускользнуло то, с каким недовольством тот подтянул галстук, ― еще пара часов, и сможем это сделать. Бакуго понимает, что устраивать побоище на благотворительном вечере ― херовая идея, но он уже не может. Они так близко к концу этого дела, так близко к тому, чтобы прикрыть свою цель за решеткой, что руки зудят . Кацуки хочет разделаться с этим всем и наконец-то отдохнуть. Пары дней ему хватит, чтобы взболтать мысли до нужной кондиции. Он в предвкушении. В предвкушении относительной свободы. Хочется уже оказаться дома, в своей одинокой квартире, привести себя в полный порядок, а главное ― убрать с горизонта Тодороки. Убрать раздражитель и посмотреть на свою жизнь без него. Так ли ему это все надо или это просто из-за постоянного соседства? Он же жил как-то без него, без мозговыносящих разговоров по вечерам и без редких прикосновений, как бы случайных, теми же вечерами на кухне. Бакуго глянул на Тодороки, сосредоточенно смотрящего на сцену. Собран и титанически спокоен, красив, наверное, каждом своем проявлении. Бакуго хочется сбежать от него куда-то подальше, лишь бы выкинуть из головы. Тодороки косит на Кацуки, и что-то внутри подсказывает герою, что Шото хочет того же. Бакуго смотрит дальше. Ему хочется зацепить Тодороки, хочется вывести этого мистера спокойствие на эмоции, на чувства, на что-то что может сказать: "Хэй, мне не насрать на тебя так же, как тебе не насрать на меня." Хочется понять, что Шото точно так же подсел на это нездоровое общение и никуда не сможет деться от него. Что он хотя бы быстрым взглядом пообещает остаться. Бакуго промаргивается и отводит глаза куда-то подальше. Он сжимает челюсть и ему кажется, что еще немного и голова лопнет от этого всего. ― Думаешь, он будет сильно сопротивляться? ― Тодороки едва заметно поджимает губы, вновь глядя в сторону сцены. ― Напыщенный индюк разве что расплачется, ― Бакуго не придает никакого особого значения этому мужику, разодетому в дорогущий лоснящийся костюм. Тем более все мысли заняты тем, что на Тодороки такие костюмы смотрятся в миллионы раз лучше. Как противника он его и подавно не расценивает. ― Не стоит быть таким халатным. ― Это не халатность, ― Кацуки чувствует укол в этих словах, и подобные обвинения его возмущают. И если бы это был не Тодороки, а кто-то другой, то получил бы за такие обвинения в морду. ― Это уверенность в себе. ― Самоуверенность, ты хотел сказать? ― Тодороки все больше вовлекается в их переговоры, теряя интерес к хозяину вечера. ― У меня нет на это оснований? ― У тебя их слишком много, к сожалению. Бакуго какое-то время молчит, разглядывая зал и сцену. Он делает вид, что слова Тодороки его не волнуют, но на деле только об этом он и думает, поэтому ничего дельного на месте найти не может. ― Давай поспорим, ― Бакуго наклоняется через столик, оказываясь совсем около уха Тодороки, ― если он будет сопротивляться, то схвачу его я, а не ты. ― На что спорим? ― Бакуго видит в лице Шото, как у того крутятся шестерни в голове, как он взвешивает свои слова, но Кацуки знает, что и в самом герое не меньше самоуверенности, которая просто не даст ему отказаться. Бакуго хитро улыбается и жалеет, что сейчас вокруг них куча людей и он не может прикусить Тодороки за ухо. Господи, сейчас он чувствует себя точно изголодавшийся, озабоченный подросток. ― Желание. ― Очень оригинально, ― Тодороки дергает бровями. ― Ладно, договорились. Бакуго усаживается на место, одергивая пиджак с видом довольного ребенка, который только что совершил мелкую пакость и остался незамеченным. Он еще не знает, чего пожелает, но это точно должно быть что-то значимое. Кацуки уверен в своей победе, как когда-то в детстве был уверен в победе Всемогущего. Сейчас он взрослый, сейчас он и сам герой. Он почти возглавляет топ, он способен на многое, ― непоколебимая, непобедимая скала. Без трещин и сколов, монолит ― не меньше. Мужчина подпирает рукой подбородок, замечая как Тодороки отпивает из стакана, смачивая губы. Бакуго не должно быть это особо интересно, но он все равно чувствует себя зацикленным дураком. *** Блять. Бакуго не хотел признавать свой проигрыш. Не хотел признавать, что эта жирная мразь просто поднял руки вверх и чуть ли не сам бросился к ним в ноги. Такого разочарования он не чувствовал еще никогда в своей жизни. А то, как на него в тот момент посмотрел Тодороки, прибило и вовсе. Самодовольство смешанное с нравоучением, будто говорил что-то по типу вечно-родительского " я же тебе говорил". Когда Шото застегивал на нем наручники, Бакуго чувствовал будто от злобы сейчас жилы полопаются. Тодороки шел позади, и, Бакуго был уверен, молчаливо потешался над ним. Поэтому тащил сейчас он этого ублюдка совсем не как драгоценный трофей, с гордостью, а скорее пинал его вперед, по случаю ударяя о стены и дверные косяки, а в лифт и вовсе затолкнул как вонючий мешок с дерьмом. ― Бакуго, попустись, ― достаточно тихо, чтобы слышал только он, сказал Шото, когда двери лифта закрылись. Они использовали грузовой, потому что в другой с этой тушей они бы даже не влезли. Ну или влезли бы, но прижиматься к спине этого потного трясущегося мужика Бакуго не хотел, ровно так же, как и не хотел, чтобы тот прижимался к Шото. ― Че ты сказал? ― удивительное спокойствие в голосе не предвещало ничего хорошего, но пока Кацуки только сжал ворот пиджака злодея. ― Я сказал, Бакуго, попустись, ― Тодороки стоически выдержал на себе взгляд мужчины, и бровью не дернув. Он сказал это громче, и вполне возможно потный мужик все услышал. ― С какой стати, мне попускаться? ― Кацуки дернулся вперед, почти что прижимаясь лбом ко лбу Тодороки. ― Ты бесишься из-за проигрыша, ― губы Шото едва скривились, будто он хотел отшатнуться, но в последний момент сдержал себя. Бакуго не мог сказать, что Тодороки не прав. Но и правым на сто процентов назвать его язык не поворачивался. Нет, Бакуго бесился из-за чего-то другого. Из-за чего-то, что можно было назвать концом их миссии, из-за того, как к этому относится Тодороки и из-за того, как относится он сам. В этом они были неравны, а Кацуки терпеть не мог неравенство. Но ничего, лифт стремительно опускался вниз, и Бакуго стоило просто подождать. Еще немного. ― Не стоило и спорить с такой реакцией. ― Да похуй мне на тот спор, ― почти рыкнул Бакуго, внутри все накалялось, и это становилось уже опасно. Как минимум потому, что тут есть лишние уши. Бакуго замолчал, пристально вглядываясь в глаза Тодороки. Его колбасило от этих глаз так, что впору было к врачу сходить, мозги проверить. Миллиметр, всего миллиметр, а плавило жутко. Бакуго мог бы подумать, что очень сильно напился. Что-то щелкнуло. Лифт наконец спустился на первый этаж, и Бакуго был этому благодарен. Тодороки чуть подтолкнул его в грудь, и Кацуки отошел прямо перед тем, как двери полностью открылись. ― Забирай его, ― он дернул задержанного за пиджак и отпустил. Тот еле устоял на ногах, почти повалившись кубарем к ногам Шото. Все, что было от него слышно ― всхлипывающее нытье. ― Твоя добыча. ― Мы на зверей похожи? Какая добыча? ― Тодороки недовольно изогнул бровь, но все таки перехватил мужчину за плечо, удерживая его тушу от падения. ― Там журналюги, ― Бакуго кивнул на главный выход, пряча руки в карманы и опуская голову вниз, ― бесят бля. Герой оперся задницей на хлипкий поручень в лифте. Светиться перед камерами сейчас он вообще не в настроение, а лишний скандал был бы не на руку. Тодороки глянул вперед, видя это скопление вспышек у выхода, он остановил свободной рукой закрытие дверей лифта, и встал перед Бакуго, будто хотел прикрыть его от объективов. ― Я же тебя еще найду потом? ― с сомнением, так, будто Бакуго такая крыса и просто сбежит куда подальше. На деле, Бакуго и хотел так сделать. Он молчал, надеясь, что Тодороки просто свалит к своим любимым фотокамерам. ― Давай выпьем после. ― С чего бы это? ― Бакуго нахмурился, вскидывая горделивый взгляд на героя. Ему не нужны эти лицемерные празднования. ― Окей, это мое желание, ― Тодороки не выдержал и закатил глаза, выдыхая свое раздражение, ― доволен? Бакуго скривил рот, скрип его зубов должно быть слышен по всей округе. В этом лифте так точно. Но Тодороки не дал ему и секунды на ответ. Он бы не принял никаких апелляций, и Бакуго вмиг почувствовал себя приговоренным к пожизненному, будто сейчас в полицию Тодороки утаскивал именно его. Тодороки вышел из лифта, утягивая за собой преступника, а Кацуки только и смотрел в его спину до закрытия дверей. Он зажал кнопку самого последнего этажа, и почувствовал как лифт тронулся, едва ли не припечатывая к полу самого Бакуго. *** "После" затянулось надолго. Это "после" почти все время с тех пор набатом звучало в голове Бакуго и он будто жил в ожидании чего-то. Мерзкое чувство. "После" случилось почти месяц спустя. Это было нормально с их работой. Куча бумажной волокиты, и Бакуго почти что чувствовал свою вину, что сбросил это все на Тодороки, вовремя удаляясь с главной сцены. Но почти в его случае означало, что это совершенно терпимо и жить не мешает. Ему, в принципе, сейчас мало что жить мешало. Все это мифическое "после" Бакуго жил ― его действительно можно было так назвать ― затворником. Он исполнял свой долг, но не более. Никуда не ходил, ни с кем не разговаривал. Даже на сообщения никому не отвечал, что очень расстраивало Киришиму и всех остальных, которые по своей наивности пытались с ним общаться. Они даже не подозревали, что в своей упертости Бакуго обогнал бы любого, был бы первым в топе и всякое такое. Нужно было бы, он и дверь собственной квартиры замуровал бы. Бакуго было настолько комфортно сейчас одному на диване вечером пить пиво, что он впервые за долгое время чувствовал спокойствие. Но только до тех пор, пока банка не заканчивалась. Кацуки чувствовал себя помешанным, больным, прокаженным или проклятым, но ему было сложно без Тодороки. Случилось то, чего он боялся, ― привычка жить на одной площади плотно укоренилась на подкорке, уже как безусловный рефлекс. Он дошел до ручки в своей слепой привязанности к Шото и эта ручка его обжигала. Ему хотелось либо взять эту ручку и не отпускать, либо сломать к черту и забыть. Хотелось уже самому позвать Тодороки набухаться, но то было его предложение и его желание. Бакуго не тупой, он понимал, что, когда захочет, тогда и позовет. Или вообще не позовет, это же Шото. Позвал. И Бакуго был рад, что в заведение, а не домой. Им нужна, как воздух, была нейтральная территория. Выйдя на улицу и впервые за долгое время сев за руль своей машины, Бакуго почувствовал, как покалывает кончики пальцев. Он выдохнул, сжимая ладони на руле. Главное, не щетинится сразу же. Нужно очень постараться. Как оказалось, позвал его Шото в какой-то закрытый клуб. Или как можно было это назвать, Бакуго не особо разбирался. Общий зал и куча частных комнат, куда тебя проводит хостес. Такое развлечение дорого стоит, но Кацуки понимал, что с их уровнем известности, пойти куда-то в другое место выпить равносильно заранее похоронить свою репутацию. Особенно выпить с Тодороки. На всякий случай Бакуго уточнил о звукоизоляции комнат. Мужчина-хостес тактично улыбнулся и кивнул. Вот только этого дерьма Кацуки не хватало. Тодороки его уже ждал. Сидел за столом и расслабленно смотрел в затонированное окно. Поздно вечером загорались вывески, и неон пробивался сквозь черный тон стекла и давал комнате свой слабый оттенок. Остальной декор Бакуго мало волновал, только Тодороки. Залитый мягким оранжевым свечением, он выглядел словно смотришь сквозь толщу воды на стекло. На столе уже стояла закуска, бутылка виски блестела своим янтарным отливом, а стакан Тодороки был налит. ― Намек, что я опоздал? ― Кацуки прокашлялся, тут же рождая в себе желание промочить горло. На языке теперь слишком явно отдавало песком. ― Намек, что я пришел чуть раньше, ― мужчина сел удобнее, опираясь на стол локтями. Он оглядел с ног до головы, и у Бакуго дрогнуло внутри. Сел напротив, пытаясь отогнать звенящее на периферии напряжение. Тодороки снова близко, снова можно протянуть руку и коснуться его волос, мягко нависающих над глазами, и Бакуго откидывается на жесткую спинку деревянного стула, подпирая рукой подбородок. ― Кацуки, пожалуйста, давай просто нормально поговорим, ― Шото устало выдыхает, разглядывая стол. Свое имя на чужих губах режет получше любого лезвия, и Бакуго теряется от того, сколько мольбы слышно в этом тихом "Кацуки". Теперь наконец он видит насколько Тодороки устал. И он был бы последним имбицилом, если бы думал, что это только из-за работы. Шото он весь такой ― прекрасно держит лицо, следит за ситуацией, всегда спокоен и уверен в себе, за его спиной любой почувствует облегчение. Тодороки стал именно тем героем, которым так стремился быть. У него нет такого прекрасного права плюнуть на всех, наорать, ударить, сделать свою работу и свалить в закат, обматерив пару гражданских по пути. Он не может позволить себе жить своими эмоциями и чувствами, потакать своим жалким желаниям и тараканам, потому что он ― герой. Он ― образ, который должен быть. Бакуго ошибочно, по своему внутреннему эгоизму, вечно требовал от него человечности, которую Тодороки отвык показывать. Бакуго сейчас вновь видел того единственного человека, который заставлял нервничать. ― С чего начнем? ― вмиг стало как-то не по себе от всего того дерьма, что Бакуго когда-либо говорил. Тодороки налил ему и кинул пару кусочков льда из ведерка. ― Для начала, выпьем, что поймали того мужика. ― И сколько ему дадут? ― Он просто шестеренка, возможно, если даст показания на более важных в ячейке, то его отпустят, ну или дадут пару лет условно, ― Тодороки безлико пожал плечами, недовольно свел брови, но ограничился от дальнейших комментариев. ― Заебись. Подобная хрень была кругом и рядом: сделки со следствием, чистосердечное, сотрудничество и подобная дребедень просто обесценивали всю их работу. Бакуго уже даже злиться на такое перестал, в конце концов, они не живут в манямирке справедливости. Он выпил, залпом закидывая стакан. Лёд полоснул по губам, а виски горечью осел в желудке. ―И то верно, ― голос у Тодороки был тихий и хриплый, уставший. Бакуго впервые увидел у него синяки под глазами, которые так и говорили: "я бы хотел быть беззаботным, но сейчас как-то не получается". Для полного образа Тодороки не хватало расстегнутой гавайской рубашки и отсутствующего взгляда. Кацуки почувствовал в себе желание что-то сделать, помочь, спасти, но впервые продиктовано оно было совсем не геройским комплексом. Бакуго тяжело выдохнул, воздух в легких казался свинцовым, слова тянули в глотке, но с чего начать он не знал. Тут к черту никому не нужны все эти клишированные, пафосные геройские фразы, заученные еще в академии, а Кацуки поймал себя на мысли, что кроме них ничего и не знает. Он ― такой же образ, что и Шото. Совсем забывшие о нормальной жизни, сейчас, столкнувшись с чем-то обыденным, они оба оказались ни на что не способны. Кацуки безумно злило это бессилие. Они выпили еще. На самом деле, Бакуго хотел поскорее захмелеть, потому что тогда говорилось легче. Но сейчас, рядом с Шото, он что пил, что не пил ― эффекта не было никакого. Кацуки чувствовал только как по телу словно ток проходит, а в легких слишком много кислорода, отчего голова слишком легкая. Он не отрывал глаз от стакана, потому что смотреть на Тодороки больше походило на пытку, от которой Кацуки хотелось тупо улыбаться. ― Мы так и будем пить в тишине? ― на третьем стакане Тодороки усмехнулся. Бакуго оторвался от собственного уже пустого стакана. Поднял взгляд на Шото, на лице которого застыло совершенно неприсущее ему выражение. Расслабленная, лукавая полуулыбка, которую Кацуки видел всего пару раз сразу после… Бакуго шумно выдохнул, отчего голова закружилась. Пальцы на стакане сжались, а на губах застыл сухой вкус виски, который очень хотелось скорее смыть. Тодороки его возбуждал, заводил как механическую игрушку всего за пару оборотов, и у Кацуки буквально кости ломило от желания. Он двинулся вперед, прихватил Тодороки за грудки и поцеловал. Наконец. Грубый, кусающий, но такой нужный, совсем не ласковый, скорее обиженный, но с таким желанием, что в ушах фонило. Бакуго цеплялся за его губы, как утопающий. Мокрые, мягкие и пухлые, Кацуки соскучился по ним. Соскучился по всему Тодороки до внутренней дрожи. Тодороки обхватил его щеки руками и оторвался, утыкаясь в горячий, нахмуренный лоб. ― Ты так не хочешь со мной разговаривать? ― чужое дыхание ― тяжелое и порывистое ― обдавало губы Бакуго и ему казалось, что еще чуть-чуть и он, как бешенная псина, кинется вперед. ― Я хочу, сука, хотя бы смотреть на тебя спокойно, ― Кацуки потянулся вперед, вновь припечатывая губы Шото. ― У меня блять вот здесь что-то лопается, когда вижу тебя, ― Кацуки ткнул себя кулаком в грудь где-то на уровне сердца, свободной рукой он зафиксировал затылок Тодороки, хотя тот и не собирался никуда бежать ― сам вцепился в него намертво своими теплыми руками. ― Поцелуй меня. ― А я что делаю, рот тебе полощу? ― Не так, ― с этими словами Шото сам подался вперед. Бакуго всегда чувствовал разницу. Тодороки целовал не то, чтобы мягко и сопливо, но была в его поцелуях какая-то другая сила. Он не грыз мясо как проголодавшийся хищник, он заботливо вылизывал свою добычу. Страстно, с желанием поскорее вгрызться в плоть, но не спеша, растягивая удовольствие. Он будто слизывал мясо с костей, и было в этом что-то прекрасно-пугающее. Кацуки хотелось сломать стол пополам, лишь бы ему ничего не мешало. ― Я скучал. Они оба отстранились, но кто это сказал так и не поняли. У Бакуго плыло перед глазами, а в штанах пульсировало и ныло от давления ширинки. ― Почему мы не можем оставить все так, как было тогда? ― Кацуки было настолько жарко, что он готов был засунуть голову в ведерко со льдом, тогда как у Тодороки только едва покраснели щеки. ― А ты сам смог бы так? Риторический вопрос, но Бакуго знал для себя ответ. Нет. Нет и еще раз нет. Ему нужно что-то другое, больше, чем было. Постоянно, сильно. Бакуго молча сцепил зубы, не собираясь отвечать. Он ненавидел говорить очевидное, так же сильно, как сейчас ненавидел свою неспособность наступить себе на горло. ― Вот и я о том же, ― голос Шото тихий, словно шепчущий молитву, перед тем как сбросить чужую руку со своего затылка. Он отстраняется, и Бакуго чувствует словно с него кожу сдирают, словно к нему припаяли что-то и теперь на живую отрывают. Почти физически больно, но он не позволяет себе и глазом моргнуть, опираясь на деревянную, жесткую спинку стула. ― И что, типа предложишь делать вид, что ничего не было, ― Бакуго скрещивает руки на груди, пока желваки на челюсти ходят ходуном, ― и при встречи мило улыбаться тебе в зад? ― Конечно, именно так, Бакуго, ― Шото потирает ладонью лоб, будто пытается разгладить морщины. ― Тебе не кажется, что мы ходим по кругу? ― Ох, я бы сказал бегаем. ― Хорошо, подойдем к этому рационально. И в этом "рационально" весь Тодороки. С ног до головы поместился в это слово. Когда Бакуго хочется бросить все в пучину, Шото всегда будет предлагать рациональность. Хотя сейчас Кацуки видит в его глазах с каким трудом это дается. Мужчине нравится, что рядом с ним у Шото во взгляде часто проскальзывает что-то человечное. ― При чем здесь рациональность? Я хочу тебя, ты хочешь меня, до пизды рационально, правда? ― у Бакуго дернулся глаз. ― Ты думаешь, мы съедемся и все? Круглосуточно трахаться будем? ― Ну примерно. ― И сколько же мы сможем убеждать всех вокруг, что мы просто друзья? ― от Тодороки засквозило насмешливым скептицизмом настолько, что он даже позволил себе усмехнуться. ― Кого всех вокруг? ― Бакуго уязвлено хмыкнул, подпирая подбородок ладонью. Стало невыносимо неприятно, что Тодороки думает о реакции кого-то там другого. ― Киришиму и Деку? ― Мы два топовых героя, Бакуго. Если ты, конечно, еще не забыл об этом? У нас есть репутация и обязанности перед общественностью, а наши желания … ― Шото запнулся. Он опустил голову, упираясь взглядом в пустую тарелку. ― Наши желания могут и будут этому вредить. ― Ты пытаешься втереть мне, что если мы станем парой, то Япония загнется в страшных муках? ― Кацуки ощутил, как потеют руки и рефлекторно раздуваются вены, прикачивая больше крови. За всем своим гневом он даже не заметил, как умудрился назвать их парой. Настолько слащаво, что внутри все разгорелось еще больше от того, что это могло бы стать правдой. Бакуго этого и хотел, но только сейчас смог вот так случайно дать название своим желанием. Это конфетное "парой" полностью описывало все, чего Кацуки хотел. Вот только какой от этого толк, если хотел тут этого только он? ― Парой? ― хрипло отозвался Тодороки. ― Не пизди, ты все слышал прекрасно. ― Мне надо перекурить, ― Тодороки сглотнул, махнул головой, пытаясь откинуть с лица челку, и поднялся, упираясь рукой на столешницу. ― Когда это ты курить начал? ― Бакуго нахмурился, обращаясь Шото в спину. ― Тогда же, когда и ты называть нас парой. *** Долго Бакуго в комнате, которая после ухода Шото стала слишком похожа на клетку, не просидел. Он вышел почти следом и нашел Тодороки в туалете. Тот склонился над раковиной, ополаскивая лицо водой. ― Это ты так отреагировал на мое предложение стать парой? ― А это было предложение? ― Ну типа того. Бакуго развел руками, а Тодороки выключил наконец воду, избавляя их от надоедающего звука. ― И что, ты готов вот так просто заявить об это всему миру? Готов терпеть сплетни и косые взгляды? Терпеть журналистов, которым будет слишком интересно, кто кому присовывает в нашей паре? ― Шото обособил последнее слово выдуманными в воздухе кавычками, и Кацуки это жутко не понравилось. Он зло нахмурил брови, раздраженно опираясь о дверной косяк. ― Мне сложно выносить, когда ты на меня косо смотришь, и все. Другие меня мало интересуют, как и их ебанное мнение. ― А ты не хочешь подумать о том, какого мне это выносить, нет? ― Блять, Тодороки, серьезно? Мы можем завтра сдохнуть, и это не преувеличение, а тебе не насрать на мнение идиотов у телеков? ― Вот именно, Бакуго, мы можем завтра сдохнуть. И это еще один аргумент против. А идиоты у телеков это люди, которых мы защищаем. ― В тебе столько героизма, что мне аж тошно становится, ― Бакуго глухо смеется, отворачиваясь к зеркалу. Он трет лицо руками, стягивая кожу. Кацуки видит в отражении уставшего взрослого с неопрятной щетиной, вмятинами на лице и синяками под глазами. В голове мелькает мысль, а чем же он все-таки отличается от обычных офисных крыс. На вид и не скажешь. Может, если бы он выбрал другой путь, все было бы по-другому. Бакуго знал бы Тодороки только на экране телевизора. Может у него даже были бы дети, которые просили бы купить игрушку этого двумордого ублюдка. Но нет, он выбрал то, что выбрал, и пришел к тому, что стоит сейчас в туалете, пытаясь выяснить с этим самым героем-с-телевизора отношения. Стоило ли оно того? Все остальное кажется каким-то до жути блеклым в сравнении с этими большими разноцветными глазами, которые Бакуго видит в отражении. Которые даже через равнодушие стекла цепляют так, что сложно вдохнуть лишний раз. Каждый раз, каждый его вдох, что-то внутри натягивается струнным звоном. Бакуго жалеет, что упустил тот момент, когда все стало именно так. ― О чем думаешь? ― голос Тодороки режет тишину комнатки своей остротой. ― Забей, ― Кацуки бесцветно вздыхает. Он выжат похуже лимона. ― И что? Я так понимаю, на этом мы закончили? У Бакуго уже даже сил на злобу нет. Его чувства сейчас ― тлеющий уголь, обдуваемый холодным ветром. Тодороки молчит, стоит, опершись о мрамор ванной тумбочки, и Бакуго, кажется, слышит как колотится сердце. ― Я тебя понял, ― он не знает, откуда в голосе столько несвойственного ему безразличия. ― Кацуки, пожалуйста, ― Тодороки запинается через слово, а интонация у него какая-то слишком шаткая, непривычная, ― хоть раз подумай обо мне. ― Сука, я думаю о тебе двадцать четыре на семь, ― мужчина рефлекторно повышает голос, хотя на деле не чувствует в этом необходимости. ― Не так, ― Тодороки поворачивается к нему своим бледным лицом, ― обо мне, Бакуго, ― и делает шаг ближе, ― о моих чувствах подумай. Что будет со мной, если ты резко передумаешь? Если не выдержишь давления из вне? Что будет со мной, если ты умрешь, Кацуки? ― он тычет пальцем Бакуго в грудь, и мужчина впервые слышит, как Шото срывается на почти что крик. Это что-то значит. Бакуго теряет из головы все мысли, и перед глазами остается только образ Тодороки. Он несвойственно бледный, его руки холодные, губы собранны в тонкую полосу, будто Шото отчаянно пытается удержать внутри все, что до боли рвется наружу. Кацуки видит, как сильно Тодороки хочет избавится от этого, как сильно дрожит его взгляд. ― Я боюсь, Бакуго, ― Шото весь вздрагивает, когда чувствует, как Бакуго обнимает его ладонь своими, ― мне, сука страшно, ― он упирается лбом в чужое плечо, лишь бы не видеть. Тодороки плотно зажмуривается. Глаза непонятно щипит, будто они до жути сухие. Шото кусает губы, и чувствует во рту странный привкус ― это не кровь, что-то непривычнее, солонее и хуже. Бакуго не привык так. Он не понимает, что делать с таким страхом. Ему не с кем драться, вокруг нет никаких врагов. Это до чертиков пугает: чувствовать беспомощность. У него в голове будто пазл не складывается, как кто-то из них может чувствовать страх. ― Шото… ― сипит он куда-то в разноцветную макушку. Бакуго сгребает его свободной рукой за плечи, притягивает ближе, и чувствует как Шото прижимается в ответ. До Кацуки постепенно доходит осознание слов Тодороки. Медленно, но верно он принимает тот факт, что в нем не уверенны. Это почти задевает, он никогда такого не чувствовал. Когда он появлялся, то ни у кого не оставалось сомнений ― он может все, никто никогда не смотрел на него настолько испытывающим, недоверчивым и беззащитным взглядом. И да, сейчас Бакуго почти паникует, потому что не понимает, что нужно сделать, чтобы доказать обратное. ― Хоть раз, подумай обо мне. Чужое дыхание щекочет оголенную шею, и от такой близости Бакуго готов застонать. Он переплетает их пальцы, и рука Тодороки привычно теплеет. ― Ты думаешь мы чего-то не сможем? ― Кацуки ведет носом по волосам, чувствуя привычный запах шампуня. ― Это не то, что мы делаем обычно, ― у Шото в голосе нервная насмешка, будто вся их жизнь ― один сплошной повод посмеяться. Бакуго не знает, что еще говорить. Он крепче сжал хватку. Шото прав: это совершенно не то, что обычно, но Кацуки не видит ничего плохого. Он привык ломиться напролом, его никогда не заботила репутация и прочая дребедень, но не заботила тогда, когда это касалось только его поступков, его поведения. Сейчас он не сможет включить свою обычную линию поведения, ведь это затронет не его одного. Первый раз в жизни Бакуго приходится об этом задумываться. До жути сложно. ― Может поедем ко мне? ― Кацуки сглатывает напряжение, тут же на упреждение добавляя: ― Просто поговорить. У Бакуго постепенно смазанная картинка перед глазами собиралась в купу. Стабилизировалась. Они стоят в туалете ресторана. Блять. Вдвоем, в обнимку. Почувствовалась правота Тодороки, которая гаденько посмеиваясь уколола под бок. Они просто чертовы везунчики, что сюда никто не зашел. ― Хорошо. Ему приятно, что Тодороки не сопротивляется. *** Доехали они каждый на своей машине, и Бакуго уже устал вечно анализировать и понимать, почему так. Но сейчас он бы не удивился, если бы Тодороки решил припарковаться за несколько кварталов и дойти окольными путями, оставаясь незамеченным. Всю дорогу руль как-то непривычно лежал в руке. Кацуки то и дело пересиливал себя, чтобы не оглянуться, едут ли за ним. Если когда-то он был уверен, что Тодороки Шото не уйдет, то сейчас так уже не было. Мозги зудели от беспокойства. Беспокойство немного поубавилось только, когда дверь квартиры за ними закрылась. Бакуго выдохнул ― они одни. Неужели, если все сложится хорошо, то это чувство будет преследовать вечно? Тодороки, не проронив ни слова, прошел в гостиную, заваливаясь на диван. Он раскинул руки на спинку, вытянул ноги на небольшой столик и упер взгляд в потолок. Мужчина выглядел совершенно бесформенной, уставшей массой, и это вызывало у Бакуго столько чувств, что сложно было выделить что-то одно. Бакуго тихо опустился рядом. Сразу резко захотелось промочить горло. Водой, рядом с Тодороки алкоголь все равно не брал. Они словно застыли в тишине. Кацуки сидел рядом, замерев. Он не мог заставить себя что-то сказать или хотя бы приблизится. А Тодороки, казалось, и вовсе не был обременен подобными желаниями, просто разглядывая крашенный потолок. ― Ты же понимаешь, что если все сложится, то это единственный вариант досуга, который нам доступен? ― Тодороки ни шелохнулся, да и не было особо понятно, к кому он обращается. ― Никаких публичных свиданий, совместной жизни и прочего. Просто пару часов в неделю. ― Примерно. ― И ты готов на это? ― Да. ― Не ври мне. ― Какого хера ты вообще решил, что я вру? ― Бакуго уязвлено цыкнул. ― Ты на меня даже не смотришь. ― Скажи, сколько ты протянешь так, пока тебе не захочется большего? ― Тодороки будто в одолжение повернулся к нему. ― Я тебя знаю, Кацуки. Даю месяц и ты сорвешься. Ты жуткий собственник. ― Да, но я не идиот, ― мужчина откинулся на спинку дивана, скрещивая руки на груди. ― Думаешь, я решу просрать все, что у меня есть, ради того, чтобы об этом кто-то узнал? Тодороки был настолько прав, что Бакуго замутило. Все, что он говорил, ― не больше, чем блеф. Кацуки и понятия не имел, как поведет себя в такой ситуации. В ситуации, когда ему нельзя будет даже тронуть Тодороки лишний раз на людях, имея на это полное право. Шото помолчал с минуту, а потом все же ответил: ― Почему-то, я в этом уверен. ― Круто, ты уверен в собственном мнении, но не во мне, ―Бакуго раздраженно потер лоб, который будто стянуло обручем. Хотелось избавиться от этого призрачного чувства. ― Не тот ли это пресловутый эгоизм, которым ты так любишь меня попрекать? ― Блять, это логично, ― Шото недовольно скривил губы. ― Потому что за все время, ты не дал мне и малейшего повода подумать обратное. И знаешь в чем главная проблема? ― В чем? Тодороки в ответ на его тон отвернулся, глубоко выдыхая. Бакуго видел, как сжались и разжались кулаки, что значило одно ― он молодец. Даже сейчас он умудрился довести мужчину до ручки. Но это был бы не он, если бы решил отступать. ― В том, что даже когда ты такое говно, я каждый раз готов тебя прощать, ― успокоившись, Тодороки будто озвучил себе приговор. ― Думаешь, это нормально? И Бакуго с готовностью поставил бы подпись на таком документе. Он в принципе плохо разбирался в понятии нормы, но готов был согласиться с Тодороки, не раздумывая. ― Думаю, этому можно хотя бы дать шанс. Такого волнения Бакуго не чувствовал даже на спортивных фестивалях в академии. Тогда все походило на взрыв адреналина, нетерпеливо хотелось поскорее выйти и показать, кто тут главный, казалось, что способен свернуть горы одним щелчком, а на лице тянулась азартная ухмылка. Хотелось реветь, как дикий зверь, от ощущения собственной силы. Сейчас же нервы скорее прилипли к каждому органу, затягивая их в тугую сетку. Наверное, тоже самое чувствует олень, внезапно выскочивший перед машиной. Тодороки смотрел на него… Долго? Или по крайней мере, так показалось Кацуки. Время тянулось, липко оседая на плечах. А потом замерло и вовсе, стоило Шото податься вперед, обхватывая руками лицо, притягивая к себе, припечатываясь губами к губам. Бакуго ждал этого слишком долго. Настолько, что первые мгновения не мог понять, что делать. Потом проснулся неприятный страх, что Тодороки просто отпрянет от него, что сошлется на какое-то недоразумение, недопонимание, ошибку и на хер знает, что еще, и просто уйдет навсегда. И Бакуго, как одуревший, ухватился за талию мужчины, натягивая ткань кофты и чувствуя под пальцами мягкость чужого тела. Как песок, который Кацуки пытался с остервенением удержать. Шото плавился в его руках. Становился мягким и горячим, и Бакуго в узел скручивало от такой реакции. Он залез ладонями под одежду, чувствуя кончиками пальцев мелкие мурашки. Тодороки терзал его рот, удерживая лицо ладонями. Ловко сел на чужие бедра, прижимаясь грудью. Сердце колошматилось с такой скоростью, что все тело мелко подрагивало. В момент, Шото показалось, что он сейчас сгорит, настолько жарило внутри. ― Блять, ― Бакуго нехотя отпрянул, чтобы попытаться сделать вдох, натягивая воздух в забитые легкие. Голос хрипел и подрагивал, и Кацуки в дикой нужде уткнулся в чужую шею, втягивая запах. ― Я так тебя хочу, Шото. Тодороки обнял его, кончиками пальцев поглаживая затылок. ― И что, решим эту проблему? ― Шото двинул бедрами, и шеей почувствовал, как Кацуки шумно выдохнул. ― Считаешь это проблемой? ― С тобой ― да. Бакуго снова поцеловал его, мягко оглаживая ладонями поясницу. Считал ли он это проблемой? Скорее всего, тоже да. Хотя бы в этом они с Тодороки сходились без споров. Но он был готов терпеть эту проблему, жить с ней и не обращать на нее внимания, лишь б Тодороки оставался рядом. Кацуки стянул верхнюю кофту с мужчины, взглядом пожирая рельефное тело. Провел ладонью по широкой груди, чувствуя как напрягаются под прикосновением мышцы, и поддел пальцами край джинс. Шото дернулся, и Бакуго зашипел от трения. ― На диване или в спальне? ― прохрипел Тодороки где-то над ухом. ― И как ты хочешь? ― Хочу, чтобы ты втрахивал меня в матрас, ― Шото призывно расстегнул пуговицу на джинсах. ― Хочу, чтобы ты взял у меня в рот, ― он провел открытой ладонью под футболкой Бакуго. ― Хочу тебя, Кацуки. Бакуго еще никогда не видел Тодороки настолько жаждущим. Настолько тянущимся к его теплу. Кацуки только сейчас по-настоящему почувствовал, что Шото это нужно точно так же, как и ему. В груди разрослось совершенно новое и красивое чувство от понимания того, что Шото примет все, что Бакуго ему отдаст. Чувство взаимности. ― Идем, ― Бакуго поднялся со старого, скрипучего дивана, утягивая Тодороки за собой в спальню. Он тоже хотел втрахивать его в матрас. Вжимать его в простыни и напирать сверху так, что Тодороки едва сможет дышать. Чувствовать его всем телом и показывать, как сильно хочет. Уже в спальне Кацуки подтолкнул мужчину на кровать, и тот покорно опустился, задерживаясь на локтях. Бакуго быстро стянул с себя надоедливую одежду, удивляясь тому, что смог не порвать ее. Хотелось вылить на себя ведро ледяной воды, лишь бы остудиться, а он еще даже не прикасался толком к Шото. К Шото, который сейчас казалось глазами сожрет все мясо с его костей, и вылижет все дочиста, до самого сердца. Он сам освободился от джинс с бельем, глубже забираясь на постель, и Бакуго, как зачарованный, потянулся за ним, накрывая своим телом и губами. Они целовались, как два перевозбужденных подростка, до мокрых искусанных губ, и трогая руками все, куда могли дотянуться. Тодороки послушно развел ноги, пропуская Бакуго ближе. ― Может кончим разок и растянем удовольствие? ― Кацуки прикусил Шото за подбородок, нащупывая ладонью их члены и обхватывая оба. Он разок провел рукой на пробу, кайфуя от ощущения чужой плоти, но Тодороки перехватил его за запястье, выдыхая слова на ухо: ― Даже не думай. ― Понял, ― Кацуки оставил мягкий поцелуй на чужой шее, и потянулся к тумбочке. Бакуго вытянул завалявшиеся там презервативы и смазку и кинул их на кровать рядом с Шото. Хотелось наконец уже приступить к делу, но точно так же хотелось растянуть удовольствие. Чтобы это никогда не заканчивалось. Кацуки провел ладонями по сильным бедрам, сжимая пальцами мышцы, и поцеловал колено. Один раз, а затем второй, третий и четвертый. Он буквально не мог остановится, настолько вкусным казался Тодороки. Бакуго опустился ниже меж разведенных ног и мазнул языком по члену, возбужденно прижатому к животу. Он почти никогда не делал кому-то минет, но нетерпеливый вдох Шото отключил все сомнения в его голове. Герой подхватил розовую головку губами, рукой обхватывая у корня. Даже тут Тодороки был вкусным. Терпким, немного мускусным, но таким желанным, что Бакуго от удовольствия ощущения члена на своем языке прикрыл глаза. Он неразборчиво двигал головой, пропуская то глубже, то останавливаясь на середине, вылизывал чувствительную головку и наслаждался тихими стонами. Нащупав тюбик, Кацуки кое-как выдавил себе на пальцы, и приставил два к анусу, продавливая внутрь. Тодороки прикусил губу, шумно выдыхая носом, и расслабился. У него настолько давно не было живого партнера, что уже и забыл этот трепетное ощущение, когда внутри чувствуется живое тепло. Шото запустил руку в жесткие волосы на затылке, немного тормозя движения. Ему сейчас было слишком много Бакуго сразу, который с таким удовольствием отсасывал у него, и одновременно разрабатывал сзади, уверенно двигая пальцами. Он прекрасно знал, как надо. Тодороки приоткрыл рот, тяжело дыша, развел ноги шире и вытянул шею, когда Бакуго добавил третий палец. Он бы отдал все, чтобы это не заканчивалось, но Кацуки в один момент вынул пальцы и с тягучим, пошлым звуком выпустил мокрый от слюны член изо рта. Тот тяжело шлепнулся о живот, и Тодороки еле сфокусировался, чтобы посмотреть на довольную рожу Бакуго, который с немного дикой улыбкой раскатывал презерватив. Кацуки тяжело дышал, накачивая в грудь раскаленный воздух, и пожирал глазами разложенного перед ним Тодороки. Мягкий, горячий, такой тугой внутри, у Бакуго крыша ехала от одной мысли о том, что он его. Навсегда или только сейчас уже не важно. Никаких мыслей о будущем, только момент, в котором у них все хорошо. В котором у них есть что-то дальше. Тодороки сам перевернулся на живот, а Кацуки подложил ему под бедра подушку, не удержавшись и укусив молочного цвета ягодицу. Шото недовольно зашипел, напрягся, но не двинулся с места, и Бакуго ощутил какой-то детский восторг от того, что ему позволили и это. Он выдавил еще смазки, заботливо размазывая между половинками. Кацуки приставил головку ко входу и, помогая себе рукой, вошел одним слитным, долгим толчком до самого основания. Руки непроизвольно задрожали, и Кацуки опустился на локти, утыкаясь лбом в шею Шото. Бакуго слышал как тот тихонько постанывает, спрятав лицо в предплечьях, и от этого звука сердце билось еще быстрее. ― Как ты? ― сиплым от напряжения голосом спросил Кацуки. ― Двигайся, ― Шото сжался вокруг его члена, и двинул бедрами. Бакуго никогда не ожидал от себя такого послушания. Ему все еще хотелось помучить Тодороки, довести его до иступленной мольбы, но какой в этом толк, если Шото нужно другое. Если ему нужно быстрее, то Бакуго ему это даст. Мужчина двигался, размашисто и сильно, входя каждый раз до основания, и впитывая кожей каждый сбитый стон. Он удерживал Шото за бедра, вжимая в подушку, и беспорядочно целовал его шею и плечи, не различая момента, когда начал прикусывать и оставлять заметные следы. Тодороки не сопротивлялся. Он послушно принимал и кайфовал от каждого движения и прикосновения. Полностью отдался на волю Бакуго, доверяя настолько, насколько мог. Пожалеть он об этом всегда бы успел, но сейчас хотелось забыть обо всем. Сделать вид, что не было и не будет никаких разногласий, что у них впереди целая вечность только для двоих. До дрожи хотелось верить в это. Шото чувствовал, как напряжение расходится по телу, волнами накатывая вниз, к паху. Его член с каждым толчком терся о подушку, и не сказать, что в другой ситуации это было бы сильно приятно, но ощущения Кацуки внутри полностью забивали все остальные. ― Шото, ― Бакуго нашел губами мочку, прихватывая ее, а затем полез дальше, целуя куда-то в щеку. Шото не смог игнорировать его, поворачивая голову, и подставляя губы. Мягкие, пухлые и влажные, Кацуки посасывал и прикусывал их, сменив темп на более размеренный и медленный. Он оставался внутри, коротко толкаясь так, чтобы задевать каждый раз простату, отчего Тодороки открыто выстанывал в поцелуй. У Бакуго горело в груди от осознания того, что он хочет целовать Тодороки постоянно. Не только во время секса. Утром на кухне, вечером перед телевизором, зажимать где-то на улице, а потом тихо посмеиваться от того, как Шото ворчит, что их могли увидеть. Бакуго хотел приходить домой и видеть там Шото. И точно так же леденело от понимания, что скорее всего всё это просто его несбыточные мечты. Кацуки оторвался от Тодороки, ловя взглядом его вспотевшее, раскрасневшееся лицо. К его лбу прилипли всклокоченные волосы, а губы будто пульсировали и блестели. Шото шало улыбнулся, и Бакуго понял, что полностью пропал, разделяя его улыбку. Оргазм настиг их почти одновременно, и Кацуки мог с абсолютной уверенностью сказать, что это было лучшее чувство в его жизни: потным, прижиматься всем телом к спине Тодороки, чувствуя как тот содрогается и сжимается, открывая рот в тихом хрипе. Он чувствовал себя непозволительно счастливым. Они будто прилипли друг к другу, долгое время не желая двигаться, но первым попытался встать Шото. Он сел на кровати, свешивая ноги, его руки подрагивали от слабости, а плечи аритмично вздымались при каждом тяжелом вдохе. Бакуго рассматривал его спину, видя расцветающие следы засосов на шее и трапециях. Смотрел бесконечно долго. А потом Тодороки произнес: ― Я в душ. Он поднялся на ноги, шаткой походкой направляясь в ванную. Шото придерживался за стенку, и Кацуки резко стало очень страшно, что все закончилось. Настолько, что он не смог не спросить. ― Шото, сколько у нас времени? ― Не знаю, ― мужчина неопределенно пожал плечами, замирая на секунду возле стены. Это не то, что Бакуго хотел услышать. Это не уняло тревогу внутри, хоть он и понимал, что вряд ли теперь сможет надолго сбежать от этого спирающего чувства, но все равно спросил еще раз. ― А сейчас? ― Вся ночь, Кацуки ― Шото повернул к нему голову и Бакуго увидел, как у того в слабой попытке улыбки дернулся уголок все еще покрасневших губ. ― А теперь проведи меня в ванную. Кацуки незаметно даже для себя выдохнул. Все еще чувствовалась до жути приятная слабость, но все-таки нашел в себе силы придержать Тодороки за талию, и едва ли восторженно не вскрикнул, чувствуя как на плечо лег незаметный поцелуй.