(Не)золотой пересмешник

»…Под его ногой танцуют камни, Или бубен у меня в груди?» Мельница, Шаман Если бы Юлиану предложили бросить всё, что у него есть, было и будет, оборвать все связи с друзьями и родными, он бы запросто согласился. Но если бы речь зашла о Геральте, то в лучшем случае, он посоветует умнику пешее эротическое, а в худшем — того больше не увидит никто. Потому что Геральт — его душа, его смысл жизни, его Омега. Два неполных дня в полугорячечном бреду и бесконечных слияниях вымотали даже ведьмака, поэтому за заказ он согласился взяться, но только если ему дадут ещё день на «отлежаться». Хозяин корчмы ещё добрый час ворчал, что таких ведьмаков раньше взашей гнали и в корытах топили. И заткнулся, только узнав что Геральт — ведьмак из «старой гвардии», а таких уже не делают. — Лютик. — Музыкант повернулся к сидящему в темном углу мужчине и сверкнул своими синими глазищами. — Ты хотел поговорить. Я готов. — Да? Тогда нам лучше подняться обратно, это неприятная история. Альфа пропустил ведьмака вперёд себя в комнату, а потом закрыл дверь, проверив замок. И только потом развернулся к нему лицом. — Я когда-нибудь рассказывал тебе, почему именно меня лишили наследства и титула? Слухов много, конечно… — Нет. — Юлиан нервно прошёлся по комнатушке и замер у косого стола под окном. — Ты болтаешь о чем угодно, но об этом умалчивал. Это как-то связано с… с твоей сущностью? — И да и нет. Это… Это слишком сложно. — бард уселся на единственный стул, в аккурат напротив ведьмака. Немного помолчал и начал свой рассказ. — Я — Золотой пересмешник. Я что-то среднее между человеком, эльфом и огромной птицей. Не знаю, откуда наш род пошёл, но он древний, очень и очень древний, Геральт. А ещё мой отец очень гордился тем, что все наши предки имели ярко-золотые перья, светлые волосы и бледную кожу. Золотые пересмешники, как они есть. И надеялся, что я стану таким же. — Хм. — Да. Но я — совсем другой. До своего пятилетия я был обычным мальчишкой, но уже тогда его напрягали мои темно-русые волосы, которые совсем не похожи на золотые кудри моей матери, — он нервно растрепал свою челку и продолжил. — Терпеть не мог этот его взгляд, которым он словно упрекал меня в моей неправильности. Особенно он обозлился, когда выросли крылья… Чёрные, как ночь, о близости к роду Леттенхофф напоминал лишь золотистый узор на перьях. Мать говорила, что будет линька, все пройдёт и я стану нормальным. Но ничего не изменилось. Я принял Альфа-статус и отец сошёл с ума. Он выгнал меня, оставив только ту, старую лютню, мой диплом и горсть монет. И всё. Я монстр, Геральт. И я хочу, чтобы ты был счастлив. Я отпущу тебя ради твоего же блага. Ведьмак, качая головой, встаёт с кровати и обнимает худую и хрупкую фигурку Лютика за плечи. Он молчит, но слова были бы лишними сейчас. Юлиан поднимает свой колдовской взгляд на лицо омеги. — Никто моего вида не захочет свить со мной гнездо или заводить детей. Обычные люди подсознательно чуют в нас существ и не заводят с нами отношений. Лютик смотрит своими невероятными глазами на Геральта и одними губами на грани слышимости говорит: — Никому я не нужен. — Мне. — Золотистый грог плещется в ведьмачьих глазах и греет своим теплом, а узкие зрачки расползаются, становясь шире, затапливая радужку тьмой. — Мне нужен. — Но почему? Геральт, я же не человек! Я даже не золотой пересмешник! — Альфа распахнул иссиня-чёрные крылья, оттолкнув мужчину на кровать. По его лицу словно прошла дрожь воды и он предстал перед омегой в своём истинном облике. Надбровные дуги словно выступили вперёд, нависнув над мерцающими северным сиянием глазами, волосы словно слились в единое целое с перьями со спины и плеч. Альфа стал на голову выше ведьмака, а на руках и ногах появились когти — чёрные, как у ястреба. И улыбнулся бард криво, горько, пытаясь не щёлкать крупными клыками. Геральт молчал. А потом стянул с себя сначала куртку, а потом и застиранную рубаху, обнажая горло и ключицы. Крепкие, выступающие на бледной коже ключицы, покрытые укусами чудовищ и самого Лютика. Метками. — О, Пресвятая Мелителе! Геральт, я тебя пометил?! — бард отшатнулся, хватаясь за голову. — Я присвоил тебя, даже не спросив. Геральт, прости меня, хотя за такое нет мне прощения! — Тебе не нужно было спрашивать, Юлиан. — пересмешник теряет весь свой запал и перья медленно исчезают с его тела, оставляя наедине с мутантом худого юношу с узловом рук у лица. — И потом… Ты же выбрал меня, а я тебя принял. Дороже этого ничего нет в нашем мире. Иди сюда, глупый бард. Они целуются так, словно завтра война и им не суждено спастись от неё. В этот раз Геральт садится на Лютика сверху, чувствуя свою власть над сильным Альфой, управляя его прикосновениями, приближая и отдаляя наступление оргазма. Первое проникновение отдаётся легкой болью в натертом заду, но Геральт с усмешкой отмахивается от обеспокоенного экс-виконта и опускается до самого конца. Руки Лютика тут же взвиваются вверх, оглаживают стальной пресс, порхают по предплечьям, дергают за белые пряди, притягивая к себе поближе, а потом оседают кольцом на жилистой ведьмачьей шее. Он снова целует Геральта, отчего тому приходится чуть сползти с члена повыше. Мгновение бард любуется бледно-розовыми, влажными, припухшими от поцелуев губами, а потом рушит момент: - Как думаешь, что за чудище здесь завелось? Вечером, притащив деревенскому войту труп утопца, Геральт отвечает на вопрос Лютика. Получает оплату за работу и комплимент от хозяина таверны - горячей воды, сколько угодно. И, сверкая глазами, одним движением головы зовёт своего Альфу наверх - в их комнату. Лютик, делая вид, что притомился, да и время позднее, а он ещё и хмельной стал, бежит следом. Потому что они теперь будут вместе. Пока внезапность не разлучит их.