(Не)золотой пересмешник

До деревни они добрались так быстро, насколько это вообще было возможно. Для такого случая Геральт даже разрешил барду сесть за ним на Плотву. Потому что если Лютик будет бежать рядом с ведьмаком со скоростью лошади, идущей рысью, их поймут, как минимум, неправильно. И, что вероятнее, сожгут на костре, а не пустят на постой. На въезде, прямо на указателе было приколочено свежее объявление о неведомой страхуиле и награде за неё. Ведьмак остановил лошадь и пытался вчитаться в кривые буквы, пока у него из рук аккуратно не забрали поводья и тихонько тронули Плотву ногами, а та послушно пошла в сторону постоялого двора. — Потом, Геральт. — Голос у Лютика был ниже обычного, но при этом спокойный и баюкающий, как волны холодных морей. — Мы потом сходим и разберёмся со всей нечистью в округе, но потом. Лютик не говорил вслух, но он гордился Геральтом — тот молча и стойко доехал до двора, сам сдал лошадь конюху и только потом, чуть покачнувшись, позволил альфе стать для него опорой. — Хозяин! — крикнул бард, стоило им войти в тёплое и темное помещение.- Мой ведьмак ранен и мы просим о комнате. А потом он готов взяться за ту тварь, о которой сказано на въезде в вашу деревню. Лютик был само очарование. Он быстро, но толково договорился о приемлемой цене, горячей воде для мытья и сытном ужине. До которого дело так и не дошло. Пока Геральт снимал с себя доспех, рубаху и испачканные пылью штаны, в комнату принесли воду, а расторопная хозяйская дочь растопила жаркую печь, приласкав широкоплечую спину мужчины жадным взглядом. Но почти любезная просьба Лютика свалить нахрен и побыстрее, спровадила девушку. — Эта бета не виновата в твоей злости. — Бросил ведьмак, погружаясь в бадью с головой. — Не злость, а ревность, друг мой, — певец обернулся к омеге и жадно облизал вмиг пересохшие губы. — А эта девчонка, как ты заметил, — бета — и она явно не чует, чем дело пахнет. — И чем же оно пахнет? — Тем, что я выебу тебя. — Хм. Наскоро вытеревшись после купания, Геральт замер, не зная, куда себя деть. По бедру уже снова медленно потекла смазка, но открыто просить он не мог. Не мог найти слов, чтобы предложить себя Лютику. Потому что не имел подобного опыта. Но бард сделал все сам. Юлиан взял его за огромную ладонь, ласково проглаживая по огрубевшим пальцам, преданно заглядывал в глаза, как старая хозяйская собака. И уверенно вёл к большой кровати. На удивление мягкой и с чистым, пахнущим отварами трав бельём. На кровати он смотрелся неуклюже: слишком громоздкий, большой и пахнущий потом, пылью и кровью. Но кроме всего прочего, источающий пьянящий аромат коричного грога и черёмухи Геральт однозначно стоил того, чтоб отдать пару монет за стирку после их утех. Только когда дверь и ставни на окнах были плотно закрыты, Лютик непостижимым образом снял с себя рубашку и дублет одновременно. А у Геральта на секунду сердце замерло. Лютик смотрел в золотое марево глаз ведьмака и снимал с себя одежду. Потому что Геральт — неприступный и молчаливый — ждал его. Подпустил к себе. Позволил… За спиной трубадура распахнулась пара крыльев, огромных, как у грифона и заострённых к окончанию, как у хищных птиц. Хищные птицы. — Хищник. Хм. Лютик отбросил в сторону вещи и встал перед Своим ведьмаком, красуясь силой и мощью. Сейчас он был одного с омегой роста, хотя обычно немного недотягивает. Да и отличался от привычного Геральту облика: вдоль его острых скул и линии подбородка, а также на локтях и даже кистях рук проступили синеватые чешуйки; клыки стали чуть крупнее, как у альфы на грани гона. Геральт влюбился бы в Лютика сейчас же, если бы не любил его все это время. — Геральт. — Взгляд его — холодный, мерцающий голодом по плоти, просящий и успокаивающий, погладил ведьмака. — Ты знаешь что-нибудь о золотых пересмешниках? — Ответом ему было молчание и чуть прикушенная нижняя губа. — Так и думал. Мы ведь старались не попадаться людям. Лютик забрался на кровать, садясь между длинных разведённых ног, которые только слегка дрогнули, когда он коснулся бедра. — Я — Юлиан Альфред Панкрац виконт де Леттенхоф, первый и последний в своём роду не золотой пересмешник. — Губы его касаются ключицы Белого волка, невесомо целуя бледную кожу. — И я выбрал тебя, Геральт из Ривии, в свои спутники на все годы, что мне отпущены. Геральт был шокирован, потому что только слышал о таких клятвах. Это была байка, которую рассказывали бывалые ведьмаки желторотикам в Каэр Морхене. И ничего он не знал о том, как на это отвечать. — Ты примешь меня? — Лютик вдруг словно передумал целовать бледные губы ведьмака и отодвинулся. — Геральт? И встретил — впервые за столько пережитых событий — растерянный взгляд. Его омега зажался, не найдя нужных слов для ответа. Юлиан все понял. — Ты слишком молод для того, чтобы знать эти слова, ведьмак. — Он прильнул к груди мужчины ухом, слушая заполошно зашедшееся сердце. — Обычно на это отвечали «Я, Геральт из Ривии, пройду с тобой весь твой путь, Лютик, пока не остановятся наши сердца». Ну или можешь просто ответить да и не заморачиваться. — Я… Да. И альфа тут же набросился на ведьмака с поцелуями. О, боги милостивые, как же горяч был ведьмак в постели! Как чувственно он отдавался, как выгибался всем своим мощным телом навстречу жадным ласкам, как ловил губы альфы для поцелуя. Лютик готов поклясться, что Геральт пил из него жизнь. А эти руки? Как он сжимал виконтовы предплечья своими огромными сильными руками? Каждая венка достойна отдельной баллады. Его мужественное лицо, упрямый подбородок, звериный взгляд непотухающих глаз — он мог показаться многим красивым. Если бы не то, кем он был. И только Лютик ждал его, любил его… а теперь ещё и спал с ним. Утром, когда жар первого дня течки утих, они даже смогли поспать. Вернее, Геральт провалился в глубокий сон, который Лютик остался сторожить, укрыв своего омегу большим и тёплым крылом. А потом, когда Геральт встанет с кровати и снова потянется за мечами, они поговорят. Обязательно поговорят.