Бытовуха Божественной Лисы

Прохладный ветерок едва уловимо прошёлся по волосам кицунэ, от чего её правое ушко слегка дёрнулось вбок. Поёжившись и потоптавшись, чтобы восстановить кровоток к ногам после сидения в позе сэйдза, Сэнко слегка прочистила горло. Её кашель разбил вдребезги ночную тишину на балконе. Курото вопросительно посмотрел на божественную лисичку. Видно было, что он обеспокоился. — Сэнко, с тобой всё хорошо? Ты ведь не простыла, пока я с тобой сидел на полу балкона и таби стирал твои? Точно ведь? — у Курото «включилась пластинка» параноика, хотя возможно именно только так он и мог дополнительно загладить свою вину за проступок, выразив заботу в ответ. — Уяян! Ну чего же ты так тревожишься, что аж кашля легонького пугаешься, Божечки?.. Просто горло пересохло, пока сидела тут рядышком с тобой да за стирочкой наблюдала. Но, по правде говоря, дзабутон мой пропустил малость прохлады пола в мои коленочки, не скрою сие… Слава Инари, косточки не заболели, и то хорошо, хе-хе-хе, — на личике Сэнко за мгновение сменились удивление с поучительной ноткой раздражения, задумчивость и наконец завершилось всё тёплой улыбкой. — Ох, ты почти продрогла, пока сидела, получается? Я опять подвожу, что же делать… — Накано стал вновь загоняться. — Ну будет тебе себя корить, дорогой ты мой! Я ведь превосходно себя чувствую, правда! Когда ночка прохладная нас посещает да находишься на улочке, то и немудрено малость подмёрзнуть, хи-хи… Но есть одно от сего средство, милый… Хочешь расскажу? — Сэнко лукаво поглядела на Курото и тихо рассмеялась. — Чай что ли выпить горячий? — Накано вопросительно уставился на кицунэ. — Уяян!!! Аки ты недогадливый у меня, однако ж… Хотя и в правильное руслицо мыслишки свои ты направил, за сие похвалю сполна! Но неужель ты совсем не догадываешься, к чему клоню я? — Сэнко слегка разочарованно, но также с хитринкой посмотрела своему подопечному в глаза. — Ну… Если так подумать, то согреться можно и в… В ванне?! Ты опять захотела искупаться? Вроде бы мы оба мылись по разу за день. Не многовато воды тратим? Мне ведь ещё за коммуналку платить, блин-блинский… — Курото вздохнул сокрушённо и потупил взгляд. — Уяян? Только сейчас дошло до тебя? А что такого в том желании, дорогой мой? Таби вот мои тоже наконец омылись, значит и нам не грех вместе посидеть в горячей водичке на ночь глядя. Хочешь я тебе из храма ближайшего пожертвования принесу в деньгах, чтобы ты смог оплатить счёт за купель домашнюю? Для тебя-то и исключение можно сделать, раз с божественной лисицею проживаешь, о дорогой мой, хе-хе-хе… — Сэнко мягко отразила «отмазку» Курото не идти вместе мыться, — А ведь в стародавние времена семьями вместе купались… Мы же вроде как семья-то с тобою, милый мой человек! — Э-э-э, Сэнко, ты чего? Разве это не кощунство тратить пожертвования прихожан на оплату воды дома? Да и пятииенные монетки потом заколебусь на счёт в банке класть… Давай я сам заплачу! Может мне премию дадут… — Накано покраснел и попытался проглотить образовавшийся ком в горле. — Божечки-святы, дорогой мой, да шучу я, но искренне помочь-то хотела, замолвив за нас с тобой словечко на небесах, лишь бы Инари-сама не гневалась, хе-хе… А раз заплатить-то сможешь, то давай уж и сходим выкупаться вместе? Давненько я твою спинку усталую не тёрла, понимаешь ли! Мою-то сможешь не только рассмотреть, да и в ответ потереть мочалкою, хе-хе-хе… — Сэнко продолжала свою «мягкую атаку» на простого смертного. — Ну раз ты так хочешь, то давай искупаемся вместе… Прости только, что будешь на моё голое тело смотреть! — Курото сложил ладони друг о друга и наклонил голову к Сэнко в знак смирения. — Ох, сколько уж с тобою-то мороки, дорогой мой! Незачем стыдиться природной наготы своей, тем более перед той, кто принимает и доверяет твоему сердцу искренне! Ничего пошлого не намечается ведь. Сие, однако, не значит, что я своё лоно за хвостиком прятать откажусь… Да и твоё достоинство пускай на своём месте будет положенном, хе-хе… — Сэнко никак не унималась, входя во вкус в своих поучениях, полных и заботы, и житейского юмора. — Сэночка, ну перестань, я опять от стыда сгорю, как тогда, стирая таби твои… — голос мужчины был насыщен мольбой о «пощаде». — Ох, ну ладненько, тепереча действительно пошутили, да и хватит сего. Но в стыде так-то нет чего-то плохого! Тебе не повредит, как и мне уж... Мы все смущаемся порой, а вещи всё равно стоит называть своими именами, понимаешь ли! А сейчас пойдём-ка внутрь да наполним ванну до краёв. Я ещё соль добавлю целебную для благовоний и исцеления телесного, но и сердечного, хе-хе… Хорошо, миленький? — Сэнко сменила тон на успокаивающий и открыла балконную дверь, маня рукой Курото за собой.   «Уяян!.. До чего уж мой дорогой Курото боязливый да нерешительный, что касается совместного омовения со мной. Сколько не припомню, всегда сам пытался мыться… Вот только таби мои он изнюхивать до каждой пылинки горазд в тайне, а довериться телом да душой не может полностью… Ох, ещё придётся мне работать да работать над его благополучным исцелением с раскрепощением! Ладненько уж, главное, что согласился он в необходимости вместе в тёпленькой водичке посидеть. От натирания спинки ему всё равно не отвертеться, воистину так сие!» — Сэнко размеренно размышляла, пока готовила ванну к купанию.   Постепенно ванная комната нагрелась и наполнилась паром от горячей воды, что еле заметно плескалась волнами в сакральной и желанной ёмкости. В то время как Накано сидел в гостиной, кицунэ хлопотала перед предстоящим купанием. Она снова скинула грациозно со своих плеч одежду (ночной халатик на этот раз) и, оставшись полностью голой, попробовала правой рукой температуру воды. Издав одобрительный и довольный лисий звук, Сэнко взяла в левую руку упаковку с солью для ванны и пару раз встряхнула её. Маленькие зелёные кристаллики тонкой струйкой посыпались на водную гладь, быстро растворившись впоследствии. После этого божественная лисичка закрыла краники и размешала получившуюся целебную смесь. Теперь настало время звать Курото отмокать в получившемся растворе, к чему Сэнко и прибегла. — Дорогой ты мой, времечко настало тебе возвратиться в сию чудненькую купель, чтобы как следует очистить свои душу да тело, смыв всю-всю скверну, что налипла за прошедшие мгновения! Понежься же в тёплой-претёплой водице, составь мне в сём обряде священном компанию-то, хе-хе-хе… — Сэнко позвала Накано купаться. — А? Сэночка, я сейчас иду. Дай только раздеться… — голос Курото звучал слегка неуверенно. — Божечки-святы, милый мой! Не стоит тебе так стесняться, что в другой комнатке раздеться собираешься… Уяян! Приходи в чём одет сюда немедля, тогда и разденешься. Могу, чтобы не смущать, отвернуться. Только лоно своё как следует хвостиком прикрою, хи-хи, — промолвила кицунэ укоризненно, слегка фыркнув от лёгкого, но такого милого ворчания. — Ну-у-у… Как хочешь конечно, Сэнко. Странно от тебя такое слышать, но похоже придётся послушаться, — вздохнул Курото побеждённо. — Вот и славненько сие, дорогой мой! Не томи уж, заходи, пока не поздно, а то сама сквозь дверь пройду, а там и гляди испугаешься ещё… — Сэнко продолжила мягкий троллинг. — Э-э-э… Ну будет тебе, Сэночка, так шалить, по-моему, на сегодня достаточно уже шуток, — Курото устало пытался сопротивляться, но затем, осознав, что его ждут, пошёл, в чём был, в ванную. — Уяян!!! Сие-то уж мне будет только ведомо, когда настанет времечко отдохнуть от шуточек. Всё-таки стоит тебе быть чуточек раскрепощённее со мной. Вот и расшевелить тебя пыталась, чтоб лишний разочек не замыкался, хе-хе-хе. Но поди я малость переусердствовала, так что не серчай уж, рисинка спелая сердца моего! — крикнула Сэнко вдогонку Накано, когда он уж дёрнул ручку двери, чтобы зайти в райские купальни…   Когда Накано открыл дверь, то перед ним воистину предстала божественная и райская картина: в лицо ударил плотный и горячий пар вместе с чарующим запахом целебной соли, но самое главное ждало мужчину дальше. В этой дымке у самой ванной стояла, скрестив руки на груди и спрятав свой пах за пушистым хвостом, Сэнко. Она выжидательно, так задумчиво поглядела на Курото, но потом резко сменила выражение лица на доброжелательное, сощурившись в тёплой и любящей улыбке. Кицунэ расставила свои руки в стороны по направлению к подопечному и величественно и очень умилительно продекламировала: «С возвращениецем в сию целительную да расслабляющую купель, о дорогой мой! Готов ли ты к тому, чтобы уж спинка твоя вся-вся была натёрта до блеска аки монеточка в пять иен величиной? Из тазика сего деревянного смою с пеною любые тревоги, сердце отягощающие да боли только приносящие ему, освежу водицей горяченькой, изнежив всего-всего, уяян!!! Ну а дальше, поди и сам догадаться можешь, мил человек: в тесноте да не в обиде поплещемся-ка в источнике сём чудесненьком, хе-хе-хе!». У Накано аж глаза на лоб полезли от таких конкретных планов кицунэ, а сам он покраснел как варёный рак, хотя даже не попарился в ванне. — С-Сэночка… Как будто я не знаю, что и как ты со мной делать собралась… Зачем так прямо говорить о мытье в ванне? Ох, ну ты даёшь конечно… — пробормотал Курото, начав заикаться. — Уяян!.. Ну и ну, Божечки-святы… Разве я зря так старалась к подготовочке сего священного обряда, искренне вложив всю душу свою в приветствие, только потом лишь услыша твоё ворчание? Неужто тебе не пришлось сие по нраву? Где-то просчиталась, значится… — Сэнко драматически наклонила голову набок и прискорбно охнула. Сделала ли она это специально, чтобы вернуть Курото в чувство, остаётся только гадать… — Ой, Сэнко, ну прости ты меня дурака! Я не хотел тебя обидеть и ни в коем случае обесценить твою заботу, которой так сильно дорожу… Просто, я правда очень удивился такой церемонии, слов других не нашлось, — теперь Накано выглядел очень огорчённо. — Дорогой мой, да не в обиде на тебя я, брось ты! Решила лишь посмотреть, как ты к сему отнесёшься, только и всего. Ты же весь зажатый вошёл: плечи ссутулены, головушка опущена вниз. С такой тяготой на душеньке грех был бы приступать к омовению. Приподнять настроениеце захотела, ни больше, ни меньше. Прости уж, коли слишком сильно стараюсь приятное сделать, что не думаю о твоих чувствах! — Сэнко опустила голову в знак просьбы о прощении. — Сэнко… Да я и не против таких встреч на самом деле, на душе как-то легче стало сразу и уютно. Просто за все твои шутки да подколы захотел отплатить той же монетой, чтобы не расслаблялась со мной, ха-ха! Но это не значит, что я не стыжусь перед тобой раздеваться и купаться вместе… — Курото на секунду выглядел как триумфатор, но затем снова эмоционально вернулся в прежнее состояние. —  Уяян!!! Вот оно как значит, решил своей хитростью мою покрыть? А ты не дурён весьма, проказничек мой ненаглядный, хоть и подводит чуток застенчивость, что и видится мне тепереча… Удивил ты меня, однако ж, а посему приму своё маленькое поражение с честью, как подобает кицунэ-служительнице самой Инари-сама! Преклоняюсь пред твоей решимостью, даже мимолётной, милый мой, хи-хи-хи, — на лице Сэнко снова распустилась улыбка подобная цветку сакуры, а звонкий смешок в конце накрыл волной тепла сердце Курото ещё сильнее…   «Меньше всего я однако ж ожидала, что дорогой мой будет шуточки шутить в ответ, ибо видок у него мягко скажем был весьма неприметным да смущённым. Может быть в нём что-то надломилось, когда он таби мои постирал? Вдруг стал доверять мне больше хотя бы на чуточку да своих странностей перестанет так скоро стыдиться? Уяян!.. Сие мне предстоит сейчас узнать получше, когда он спинку свою даст потереть как следует да в водицу исцеляющую присядет рядышком. Того и гляди за изнюхивание таби моих и принесёт извинения…» — размышляла о природе Курото Сэнко, находясь под явным впечатлением от его выпада. — Дорогой ты мой, ну раз ты так осмелел, то может и скинешь свои одежды? Всё-таки не в наряды какие-то одет, чтобы сие заняло столько-то времени. Как и говорила уж тебе, могу отвернуться, ежели всё ещё смущаешься, — Сэнко снова стала наседать на Накано, выжидательно смотря ему в глаза. — Сэночка, ну ладно, я пришёл ведь сюда именно за тем, чтобы искупаться вместе с тобой… Значит, как решили, так и поступлю! — Курото снова захрабрился и начал стягивать с туловища футболку. — Уяян! Ну же, милый мой, не так резко… Неужто так воодушевили тебя речи-то мои? Божечки… Я сейчас отвернусь тогда, покуда ты раздеваешься. Не торопись так, успеваем мы намыться как следует, хи-хи, — Сэнко неловко рассмеялась и плавно встала к человеку спиной, пока Курото продолжал раздеваться.   Пушистый хвостик, отливавший блеском янтаря в банной дымке, теперь слегка покачивался словно каллиграфическая кисть, очерчивая между оголённой спиной кицунэ и человеком невидимый барьер. Плечи её немного подёргивались от участившегося дыхания. Сэнко было непросто скрыть тяжесть ожидания и резко подступившее чувство уязвимости. «Вроде бы только что силой да уверенностью полнилась, как вдруг стало не по себе от того, как он себя поведёт дальше… Ведь я действительно перед ним стою голой, пока он только снимает одежду, не до конца равное положение наше однако! После всего что он успел натворить… Ох, Инари-сама, дай мне сил сие перенести… Ведь хотелось мне так его попарить, изнежив всего-всего. Уяян! Постараюсь сохранить покой да силу духа своего как прежде да доверюсь Курото. Всё-таки само омовение не должно быть страшным, а ужасы неизвестности пройдут сами собой, хе-хе,» — Сэнко посетили в одно мгновение разные мысли: от резкого страха от мужского присутствия с её наготой и заполняющего сердце смущения до новой волны спокойствия и принятия. — Ну вот, настала и твоя очередь смущаться значит… Всё, я разделся и готов ко всему, что скажешь, Сэнко! — Накано сложил в стопку свои вещи (футболку, штаны и трусы) и положил рядом с халатиком Сэнко, стыдливо прикрывая рукой свой пах. — Что правда, то правда, дорогой мой… Только поди я всё время смущаюсь да смущаюсь, пока с тобою живу под одною крышей, хи-хи, — Сэнко всё ещё стояла спиной к Накано в то время, как хвостик прикрывал её пятую точку. — Можешь оборачиваться. Только прошу, не глазей на мою промежность, я очень волнуюсь… — Курото чувствовал себя настолько уязвимо, будто бы теперь он поменялся ролями с таби кицунэ.  — Ох, милый мой, чего уж я там не видела? Думаешь, ужас меня пронзит, коли вдруг краешком глаза взгляну на достоинство твоё? Другое дело, когда ты сам будешь искать взглядом моё лоно… Хоть и нет там чего-то особенного, прошу я тебя всё же не сверли его глазами!.. Почти с уважением тело кицунэ в чистоте его уж святой, хе-хе, — Сэнко смущённо, но с фирменной, но в чём-то даже торжественной шуточкой проговорила в ответ Курото.   Когда Сэнко всё так же плавно повернулась теперь только в сторону Накано, то у неё захватило дух от переизбытка чувств. Видя его обнажённое, но при этом настолько беззащитное тело, с опущенной головой и будто сжатое в одну точку, сердце кицунэ посетила смесь ярких чувств, полных жалости к человеку: от стыда до общей уязвимости на двоих до умиления с желанием исцелить и расслабить обладателя этого тела, даже если в нём прятались всякие извращённые желания. Спрятав эти эмоции под маской лучистого 800-летнего спокойствия, она улыбнулась, махнув пару раз хвостиком перед собой и закрыв свой пах. — Уяян! Ну полно тебе смущаться, милый мой! А то меня сим так заразишь, что и пары слов связать не смогу, хе-хе… Давай же оба попробуем расслабиться да принять такую данность, что тепереча не времечко для стыда и неловкостей, даже ежели к сему располагает обстановочка. Здесь ведь ты да я, чтобы как следует расслабиться, но и исцелиться, избавившись ото тьмы. Для сего обряда очищения нужно не только оголить своё тело для потока воды, но и душу, чтобы в заботе общей искупать её, понимаешь ли, — Сэнко проговорила эту тираду в своей исконно церемониальной, но искренне милой манере. — Ох, Сэночка, ты так заволновалась, хотя только что была уверена в себе явно… Но я согласен с тобой! Мы оба должны как следует отдохнуть и напариться, — Накано попытался дать понять кицунэ, что всё в порядке: он принял правила игры несмотря на то, что ему самому непросто раскрепоститься. — Что-то я сильно расчувствовалась, однако ж… Не стоит забывать, как я уже говорила тебе до сего, что мы аки семья будем друг друга охаживать-то, хе-хе… Я тебе спинку потру, а ты мне в ответ. А затем рядышком в водичке посидим… Ну да ладненько, оба явно медлим да к самому главному никак не переходим уж. Садись на скамеечку задом ко мне, а я возьму мочалочку да хорошенько потру спиночку, всю-всю скверну телесную да духовную изгоню так же, как с таби моими ты поступил недавно, дорогой мой, уяян! — Сэнко показала жестом на скамейку Накано и одобрительно фыркнула, дав понять, что и она готова к омовению. — Раз такое дело, то сяду... Приступай, Сэночка! — Курото присел на скамейку, слегка согнувшись, чтобы божественной лисичке было удобно начинать.   Сэнко намылила мочалку настолько сильно, что над ней и Накано стали витать в воздухе мыльные пузыри, а пена по пушистости напоминала хвостик кицунэ. После чего она очень медленно и нежно коснулась плеч мужчины. Круговыми движениями Сэнко стала вести мочалку, массируя с разной силой, спину Накано. От первых же прикосновений он вздрогнул и глубоко вздохнул в восхищении, а на лице его вместо тревоги и стыда появилась полная покоя улыбка. Походил он однако сейчас на довольного и изнеженного кота, которого хорошенько приласкали.   «Я сейчас настолько уязвим, но при этом это чувство такое приятное и расслабляющее, как будто готов под напором её ручек растаять и слиться с ними в одном потоке с пеной. По телу волна мурашек пробежала прямо… Надо же, Сэнко мастерски умеет тереть спину! Так тепло и уютно, просто полный кайф!.. Я так засну и упаду… Стоп, придётся до последнего быть в сознании. Ох, надо обязательно её отблагодарить таким же массажем спинки. А ещё я увижу основание хвостика, хи-хи», — Курото был на восьмисотом небе от счастья от такого балдежа, полного экстаза и восхищения от искусности заботы Сэнко.   Правой рукой Сэнко крепко держала мочалку, а другой собирала получившуюся пену и втирала пальчиками её в спину Накано. Она смогла расслабить его плечи, пока массировала лопатки и стала постепенно спускаться вниз, охаживая каждый позвонок. При этом кицунэ тихо под нос напевала что-то по-милому чарующее и мелодичное, успокаивающее душу Курото, что у него аж мурашки разбежались по спине следом за плавными движениями ручек Сэнко. Она обычно напевала этот старинный песенный мотив, родом из стародавних времён её молодости, при полнейшем успокоении и радости на душе. Эта мелодия звучала будто ритуальная песня синтоистской жрицы, коей отчасти и являлась наша посланница Инари. Когда ручки божественной лисички дошли до боков, то она услышала еле различимые и божественные вздохи, отчего её ушки произвольно дёрнулись. Она сама следом невольно испустила сладостный вздох, полный облегчения. На лице Сэнко медитативное сосредоточение сменилось довольной и хитрой улыбочкой.   «Уяян!.. Лепота-то какая сие! Так нежно вздыхает да позволяет себя ещё больше изнежить, когда расслабляет спинку, хе-хе… Мил в сём блаженстве он однако мне сейчас. Нет и признака того, чтобы он чем-то был встревожен да постыжен, что полон он липкой да пачкающей сердце похоти. Вот-вот, дорогой мой, позволь всю грязь души да тела смыть с тебя с сей пеной, а пока потру ещё чуточку у бочков. Ох, Божечки, ещё один такой вздох, и у меня сердечко от радости с умилением не выдержит! Хоть не останавливайся и впредь… Было бы за счастье мне ещё 8 веков ему так тереть спинку, и ещё, и ещё… Когда же он в последний раз так спинку-то мыл? Сам ведь ручками своими работящими не достаёт до сюда, посему уж грязюки предостаточно налипает, ох-ох. Бедненький мой он у меня однако ж… Не позволительно он доводит до такого состояния себя уж работкой, отчего телу-то так плохо. Уяян!.. Ну да ничего, сейчас аки пятак будет блестеть его спиночка, когда пену всю смою под конец, хи-хи…», — размышляла Сэнко счастливо, проводя необходимый настолько сильно исстрадавшейся душе Курото обряд. Скоро спина мужчины напоминала снежный склон горы Фудзи по тому количеству пены, которая налипла на нём в моменте намыливания. Теперь настала пора смывать эту роскошь… Сэнко убрала мочалку от спины Накано и, наклонив голову набок, стала любоваться в тишине результатом своих трудов. После чего она нежно коснулась плеча мужчины, чтобы привести его в чувство. — Уяян! Дорогой ты мой, очнись уж, всю спиночку тебе я натёрла как следует, а посему уж из дрёмы выбирайся да позволь мне её как следует оросить водицею тёпленькой!.. — прошептала Сэнко на ушко мужчине. — А? С-Сэнко? Ох, я и вправду задремал, пока ты настолько … хорошо тёрла спинку… Даже не знаю, насколько бы я смог описать свою благодарность с восторгом! — Курото выглядел слегка сбитым с толку, но в его голосе звучала тёплая признательность за оказанную услугу. — Ого, вот оно как значит? Слов совсем не находится, чтобы описать восторг свой, говоришь? Ну что же ты так, родимый! Ты всё уж успел мне своими очаровательными да сладостными постанываниями рассказать, когда бочка-то натирала до блеску, хи-хи… Любо дорого сие было мне слышать да наблюдать! — Сэнко задорно и очень по-доброму подначивала Накано. — Э-э-э?.. Я настолько безнадёжен был, что показал открыто, как мне было хорошо? Не стоило мне так раскрепощаться наверное, неловко даже... — лицо Курото покраснело ещё больше, чем его натёртая лисоженой спина. — Будет тебе столько смущаться, милок! Сие ведь хороший знак для меня, коли хорошо от касаний моих стало. Очень старалась перенести тебя в райский уголочек, где только ты с моими ручками был бы наедине… — Сэнко обнадёживающе ответила, — А тепереча позволь полюбоваться итогами трудов моих! Я смыть уж точно могу пену-то всю с тебя, понимаешь ли… Самое времечко будет освежиться, хе-хе. — Да, ты права… Ведь нужно не только пену смыть, но и … потереть твою спинку надлежащим образом в ответ, как ты и просила! — Курото с присущим ему официозом работника «чёрной компании» отрапортовал свои желания кицунэ. — Охохонюшки! Да ты и впрямь не забыл о сём условии наших соглашений на сие омовение, дорогой мой, хе-хе… Что же, полагаюсь на тебя да доверяю в твои чуткие да крепкие рученьки свою спинку малость уставшую, так сему да быть! — Сэнко тихо и по-заговорщицки прохихикала в ответ Накано. Затем она взяла тазик с водой и внезапно окатила мужчину с ног да головы, смыв всю пену. — Сэнко! Ты чего?! Ну хоть предупреждай, да и зачем мою голову мочить тоже? — Накано звучал слегка раздосадованно. — Уяян!.. Ой, что-то я расчувствовалась да увлеклась малость. Прошу уж меня тогда простить, коли не трудно. Да вот подумала я: «коли горит сарай, пусть и хата догорает», понимаешь ли… Твоя головушка тоже нуждается в мытье, даже пусть уж и в таком, — Сэнко прозвучала виновато, но со своей фирменной хитринкой, — Ладушки, пошутили вновь да хватит с нас, освободи скамью, будь добр. Присесть и мне чередок настал.   Курото поднялся со скамейки и почтительно жестом указал кицунэ на сей трон, на котором только что он восседал. Сэнко благодарственно наклонила голову и, величаво вильнув туда-сюда хвостом, неспешно заняла нагретое местечко. Рукой она предварительно закрыла свой пах, а то вдруг у Накано что-то в голове переклинит на радостях?.. Божественная лисичка сгруппировалась, взяв руками себя за колени, и опустила свой пушистый хвостик на прохладный кафельный пол. Он слегка подрагивал. Обнажённая и беззащитная спинка была наклонена от Накано вперёд, но так и манила, чтобы он прикоснулся к ней мочалкой, а может и не только ей. — Ну чего застыл, дорогой мой? Неужто на мою спинку залюбовался аки проказничек, хе-хе? Глядеть там особо не на чего, да только смущать лишний разок будешь, правда уж! — Сэнко прозвучала укоризненно и слегка нетерпеливо. — Ну больше на твой хвостик смотрел, Сэночка… Всё-таки он намокнет и, хотя и на время, потеряет свою пушистость!.. — Накано ответил задумчиво и опечалено вздохнул. — Всё только о моём хвосте и думаешь… Божечки-святы! Да не застывай во времени ты, начни тереть… Мыльце рядышком лежит у ванны, коли что, — Сэнко продолжала напускно ворчать. — Ладно, ладно, начну сейчас, — Курото попытался сгладить углы. — Только напоследок попрошу тебя, милый мой, быть хоть на чуточку нежнее… Всё-таки моя спинка чувствительная, во особицу у основания хвостика в поясничке. Много всего переносит за денёк, а посему уход надлежащий ей нужен, понимаешь ли... Будь уж там предельно осторожен да чуток! Могу ли довериться при сём условии тебе, о дорогой мой? — Сэнко обернулась и посмотрела прямо в глаза Курото вопросительно, но очень пронзительно. — Сэнко, я обещаю, что не подведу тебя и твою спинку! Всё исполню надлежащим образом, правда… — голос Курото был полон серьёзности. — Уяян! Вот и славненько, тепереча точно всё… Приступай, дорогой ты мой! — Сэнко вернулась в то же положение и закрыла ко всему прочему глазки.   «Ох, милый мой Курото… Видать ему всё же нелегко приходится, даже коли сие я в игру перевожу да в таинство душевное. На хвостик вот мой снова засмотрелся, аж взгляд его тяготить стал, пока не повернулась. И по спинке мурашки пробежали в ожидании касания рук его. Даже и сейчас волнуюсь… Надеюсь, что будет и мне настолько же хорошо и телом да душой, как и дорогому моему, когда натирала спинку тому! Вроде обо всём предупредила, но и с духом собралась... Стоит однако ж расслабиться! Я же не на казнь пришла. Даю возможность ему поделиться заботой успокаивающей да исцеляющей в ответ, что очень важно для душеньки его исстрадавшейся. Пусть хоть на мгновение у него получится отпустить свои страсти плотские да страхи сердечные, тьмою ведомые... Не обижу уж его я точно!» — эти мысли пронеслись в голове у Сэнко за долю секунды, когда она повернулась вновь спиной к Курото и стала ожидать ответного акта нежности.   Руки Курото продолжали дрожать, даже когда он дотронулся до лежащей рядом со скамьёй мочалки. Лицо мужчины, только что выражавшее безмятежное блаженство, снова стало сильно напряжённым. Дотянувшись до мыла, он попытался изо всех сил удержать его в руках. Хоть прошло меньше минуты, но для Накано эти секунды шли столетия. Наконец-то он заставил себя тереть мыло о мочалку… «Блин, даже такие простые действия не получается себя заставить сделать. А она ведь ждёт… Неужели я снова облажаюсь и подведу её покой? Нет, так не годится, я сейчас хорошо намылю мочалку, а затем и её спинку. Я же должен посмотреть на основание хвостика как-никак… Вот, вроде всё: мочалка стала очень пушистой от пены словно хвостик Сэночки. Надо наконец приступить и получить наслаждение от заботы в ответ на её заботу!» — Курото закончил приготовления и словно засветился решимостью.   Он медленно поднёс мочалку к плечам Сэнко. Невольно мужчина засмотрелся на плавно двигающиеся лопатки своей благодетельницы. Кицунэ еле слышно дышала, но эта часть её спинки двигалась словно изысканный веер, которым обмахиваются в летнюю жару. Пар нежно обволакивал тело Сэнко и лишь подчёркивал изящество её маленькой и такой беззащитной фигуры. Ушки её были слегка опущены. Хвостик незаметно колыхался как стебелёк на весеннем ветру, ударяясь о пол. Было заметно, что ожидая Накано, 800-летняя посланница Инари малость устала от переполнявших её глубоких и личных чувств, так что она впала в сонливую задумчивость. По сравнению с Курото Сэнко открыто не выказывала беспокойство от надвигающейся мочалки. В этом спокойствии, что заслонило внутренние тревоги кицунэ, чувствовалось доверие к простому смертному, готовность принять касания его рук.   И вот мочалка коснулась её плеч. Пена медленно будто мёд потекла вниз по спине к хвосту. В ванной комнате повисла гробовая тишина. Через секунду Курото резко выдохнул и стал нерешительно двигать пушистый комок пены от одного края плеч к другому. Правое ушко кицунэ резко дёрнулось вверх как и её хвостик. Пена тем временем доползла до основания поясницы. Преодолев основание хвостика, часть её капнула на пол.   Накано продолжил водить мочалку круговыми движениями по спине Сэнко, спускаясь всё ниже и ниже. От каждого нажатия на спинку божественная лисичка еле вздрагивала. Её мышцы расслаблялись и чуть-чуть сокращались на секунду. Теперь спина напоминала гладь морскую не только от наличия большого количества пены, но и от движения её тела, образующего своеобразный «прибой». Накано заворожено смотрел на такую отдачу Сэнко и невольно сам начал проваливаться в небытие…   Если массаж кицунэ был достаточно сильным и ярковыраженным, хоть и с толикой нежности, то мужчина касался спинки божественной лисички благоговейно чутко. Отчасти такое поведение у Курото связано было с нерешительностью и страхом «сломать» Сэнко словно спичку пополам. Но даже в таком бережном отношении чувствовалась его искренняя забота и желание расслабить, перенеся её в тот же райский уголок, где недавно и он очутился.   «У-у-яя-яя-а-а-а-н,» — кицунэ слегка приоткрыла свой ротик и испустила лисий звук, что был полон райского облегчения и высшей степени блаженства. Затем она сладко зевнула и, отпустив колени, вытянула ручки в стороны, словно птичка, расправив лопатки. Голос её был слегка низким, но по-милому сладостным и нежным. Накано расплылся в улыбке впервые за долгое время: «Надо же, прямо как старушка постанывает… А может она действительно и есть… Восемь веков ведь живёт, а всё равно такая миленькая и желанная мной так же, как и основание её хвостика! Чёрт, я себя точно не смогу остановить притронуться к меху, пока руки все в пене. Нужно больше пушистости!».   Наконец Накано подобрался к основанию поясницы Сэнко в том месте, где начинался её пушистый хвостик. Однако сейчас он уже немного утратил ту желанную так Курото пушистость от подступившей влаги из мочалки. Мужчина внимательно присмотрелся к этому местечку на теле Сэнко, и его глаза наполнились доверху восторгом, переходящим в шкодливый азарт. Курото всё теми же круговыми движениями прошёлся по пояснице и подступил к ягодицам кицунэ, хоть они и были спрятаны из-за сидения на скамейке.   «Такие алые два персика прямо передо мной… Да ещё и с хвостиком в придачу. Вот бы повалить её и зарыться в основание самое… Блин, даже как-то пошло звучит! Ох, не стоит настолько увлекаться. Она всё-таки мне доверилась, а я только об одном и думаю. В такой-то прекрасный момент. Нижние мышцы её спинки всё также податливы и мягки, но и слегка пульсируют… Как будто плюшевую игрушку мну! Вау!!! Вот же… Я не могу её спинку настолько сильно намылить, как она мне сделала. Что я точно теперь не упущу, так это облить Сэнко с головы до ног из тазика в отместку. Наверно удивится, хе-хе…» — Курото буквально ликовал, одновременно успевая загоняться и мечтать. К сожалению, а может и к счастью, всему приходит конец, а значит для Накано настало время привести Сэнко в чувство и исполнить свой коварный план с обливанием водой (под предлогом смывания пены конечно же). Но что-то мы слишком сильно сфокусировались на нашем извращённом офисном клерке. Надо бы и в чертоги разума Сэнко-сан заглянуть в гости, чтобы и её версию событий через чувства заполучить!   «А ручки-то его золотенькие весьма недурны в сём ремеслишке, хе-хе… Пена аки медок обволакивает всю меня сзади да капает тихонечко на пол, хвостик чуток орошая. Ох, приятненько так спину миленький мой охаживает, что тело млеет всё да благодарить готово пуще меня самой! Уяян!!! Сейчас не грех будет подремать, однако ж, да вот упаду от сего на пол, а он и поймать не успеет: так увлечён будет. Да и очи его тоже лелеют, не токмо ручки, хе-хе… Всю-всю скверну, дай Инари-сама, вымыть сможет с пеною из меня, воистину сие! Божечки!.. Неужто я так явненько простонала от касаньиц его чутких, знает ведь родимый мой, где потереть пуще всего стоит… Как и он до лопаток не достаю малость, а посему уж ко двору приходится служба рученек его! Надо бы отблагодарить как-то… Негоже мне просто спать с ним идти после купания. Вроде как бутылочку-другую сливового саке я приносила давеча в его жилище… На ночь испить чарочку да на луну-матушку полюбоваться лишним не будет. А то таби он стирал да насладиться сими видами не удосужился особо, надо же!.. Вот оно что: подступает легонько к основанию хвостика поди он… По-хорошему стоит мне его одёрнуть, да вот душа не велит. Пусть потешится аки дитятко, хоть и малость взрослое, хи-хи. Ещё одна возможность мне укрепить своё доверие будет, да и только! Уяян! Ах, поясничке-то как благостно стало… Даже не страшно, что ручками своими любознательными он корень хвостика заденет. Всё равно ведь бок о бок сидеть в чане с водицею целебной опосля придётся. Там уж и о приличиях думать грешно, близости черёд настанет семейной в омовении! Что же, он кажись уж замедлился, будто остановиться хочет… Мочалку от спины убрал да молчит. Хм… Не удумал ли он чего?» — Сэнко пребывала в крайней степени блаженства от натирания своей спинки, вдоволь приняв с благодарностью заботу Курото. — С-Сэнко? Ты там не уснула? Я кажется закончил… Очень надеюсь, что ты получила столько же удовольствия, сколько и я тогда! — Курото бережно дотронулся до плеча кицунэ, отчего её ушки инстинктивно дёрнулись вверх. — Ась? Ох, родимый мой, чуточек задремала, пока ты спинку так нежил ручками с мочалочкой, прошу уж простить меня! Вот тебе и подтверждение тому, что ты справился с сим долгом аки подобает настоящему сыну да мужу, хи-хи, — Сэнко сонливо открыла глаза и, сощурившись от удовольствия, тихо ответила с теплотой и хитринкой Накано, — Благодарствую премного, о дорогой мой! Честь да хвала ручкам твоим чутким во веки вечные… — А-ха-ха… Сэнко, будет тебе меня так смущать, я же просто поводил по спине мочалкой… Но по правде говоря ты очень сильно постанывала местами, это мило звучало, — Курото подавил смущение тем, что прямо указал на то, как Сэнко наслаждалась процедурой. — Уяян! Божечки-святы, как неловко-то вышло, не сдержалась, ну и ну, хи-хи... Хотя коли ты отметил, как я поиспускала стоны, значит сие лишь то, что действительно со всем ты прекрасно справился… Телу ведь не прикажешь сдерживаться, когда благодать накрывает превеликая, понимаешь ли! — Сэнко на секунду смутилась, но быстро обратила в шутку неловкое замечание. — Ну тогда, может, пора смыть с тебя всю эту пену? Позволишь ли ты это сделать, Сэночка? — Курото изо всех сил сдерживался, чтобы не начать коварно улыбаться, ведь его «план мести» с обливанием в ответ был близок к исполнению как никогда прежде… — Ну коли чередок для сего пришёл, чтобы приблизить самое главное таинство в омовении, то и надобно и водице дать нам с тобой помочь всю грязюшку-то смыть, хе-хе, — ответила Сэнко вкрадчивым смешком. — Да ну! Ты чего, Сэнко… Никакая ты не грязная, не наговаривай на себя, правда! У тебя спинка с виду всегда очень опрятная, не то что у меня, эх… — Накано попытался замять неловкую паузу. — Милый мой, ну чего ты так признать боишься, что наличие скверны на тебе налипшей и на мне самой? Я ведь тоже пачкаюсь, знаешь ли, во особицу коли тебя всё времечко охаживаю после работки, тружусь день деньской как и ты бывало… Уяян! — кицунэ мягко отбила оправдание мужчины, — Хоть и благодарствую, что свет да чистоту во мне ты видишь всё-таки в первую очередь, хи-хи. — Ну ладно, давай я тогда смою с тебя пену, чтобы ты стала ещё чище. Самому не терпится в ванну с тобой присесть и погреться, Сэнко! — Накано потихоньку подводил всё к свершению своего коварного плана, — Можно ли мне теперь приступать? — Хорошо, дорогой ты мой, приступай уж! Коли готов, то и омыть меня водицею благодатной разрешу, а то вся пена стечёт с меня. Смыть-то ничего не останется по итогу. Обидно малость будет, понимаешь ли… Жду я сего аки цветок жаждет дождика весной! — Ха-ха, что же, Сэночка, раз разрешила смыть пену, то насчёт раз, два, три!.. — Курото неожиданно пододвинулся к самой ванне и черпнул тазиком оттуда немного воды, где уже успела раствориться целебная соль. С той же быстротой, что и в изнюхивании таби кицунэ, он ринулся с содержимым тазика к спине Сэнко. Ещё рывок и содержимое будто цунами окатило божественную лисичку мощным потоком тёплой воды с головы до ног. От неожиданности Сэнко даже закашлялась и взмахнула руками, чуть не свалившись со скамейки. Несколько капель скатились по кончику носа Сэнко, и она смешно фыркнула. — У-у-у-уяян!!! У-уму сие моему непостижимо... Акий ты негодничек! Что же ты, ради Инари-сама, делаешь то со мной, разгневать аль рассмешить вздумал?! Божечки-святы… Всю-всю меня водицей оросил, да ещё и той, что для купания предназначалась! Раньше времени-то зачем? Ох, не ожидала однако ж сего от тебя, дорогой мой, умеешь удивлять да и пугать чуток моё сердечко заодно. Не свалилась да не поперхнулась почти, коли заметил… Но поди ты сие провернул неспроста, родимый, думается мне… Я ведь тоже окатить тебя решилась, а о расплате как-то не подумала. Но всё же, лишний раз лучше цунами не устраивать, а то потоп случится, хе-хе, — выпалив эту эмоциональную тираду Сэнко вздохнула, пытаясь подавить подступивший смех. Было видно, что она не злится на мужчину, а лишь для виду поворчала. Ушки слегка дёрнулись и прижались к макушке, а хвостик вяло шлёпнулся о пол словно мокрая швабра. — Ого… Даже я такой реакции сам не ожидал, Сэнко. Ох, прости меня, если перестарался! Ты ведь точно после такого хвостика лишишь, правда ведь? — Курото звучал достаточно виновато, хотя в глубине души он ликовал от реакции Сэнко. — По-хорошему-то мне стоило бы подумать о таком наказании, да вот душа не велит казнить тебя раньше времени... Припасу-ка я сие на более серьёзный проступок, коли вдруг крупно согрешишь, не дай Инари сему случиться! Раз уж смыл с меня ты пену да шёрстку намочил сполна, то настало времечко для того, чтобы понежиться, греясь, в водичке горяченькой! Не позволим же ей остыть раньше времени да порадуем телес своим присутствием сей чан целебный да желанный сердцем, уяян! — Сэнко опять переключилась в свой милый церемониальный режим божественной лисицы и, скрестив руки на груди, обернулась к Курото. Она выпрямила спинку, а затем положила руки на колени, слегка хлопнула по ним, что звучало как ритуальный хлопок. Лицо её залил румянец смущения, а «праведный гнев» постепенно сменился доброжелательной и лучистой улыбкой. Слегка вздохнув, она кивнула головой в сторону ванны и издала ещё один более спокойный лисий звук. — А ведь ты стала пахнуть приятно после обливания… Ты в воду что ли целебную соль добавила, когда ванну наполняла? — Накано слегка принюхался к Сэнко. От неё действительно исходил приятный пряный аромат. — Её самую, дорогой мой. Чего уж без дела ей лежать на полочке, покуда можно примененьеце найти прямое! Пусть уж поисцеляет сия чудодейственная соль твою душу да тело в то времечко, как отмокать будешь. Нравится поди запах? Приятненько запахло туточки? — Сэнко сощурилась в гордой улыбке, ибо всё-таки целебная соль — неживой предмет, значит погордиться не сможет, — Уяян! Ну может давай-ка погрузимся в водицу, а то и простыть так можно, ежели дать теплу выйти из купели через щели в дверце, не так ли? — Ха-ха, я ведь замер и отвлёкся снова, будто сам не хочу в воду окунуться… Ну и дела! Я действительно очень устал кажись за этот день. Мне первым зайти в ванну? — Курото наконец-то осознал, что лишними расспросами делу не поможешь, а оттягивать самое сладкое было бы как-то странно. — Ты ведь, дорогой мой, больше меня по росту да весу, значится и водицы больше вытеснишь… Думается мне, что стоит тебе первому пойти, хе-хе. А я уж как-нибудь притулюсь сбоку, лишь бы не теснить. Хотя наверно сам-то хочешь прижаться поближе? — Сэнко выжидательно посмотрела на Курото, вновь закинув удочку с невинным и двусмысленным намёком, а затем покраснела пуще прежнего, — Ох, ладно мне смущать нас обоих такими предположениями! Не по чину такие речи мне, прости за неловкость! — Да ладно тебе, Сэночка, я не в обиде. Нам точно будет хорошо вместе попариться. Пошли тогда уже! — Накано постарался обнадёжить кицунэ, отчего она мягко улыбнулась в ответ. Наконец-то настало время для долгожданного и наиприятнейшего купания для него и Сэнко!   Курото подошёл к бортику ванны и задумчиво поглядел на водную гладь, что приняла зеленоватый оттенок от потолочного освещения и целебной соли. Время как будто замерло для него, а кроме лёгкого бульканья воды в ушах абсолютно ничего не было слышно. Вода же всё ещё испускала тепло вместе с густым паром: явно Сэнко оставила работать подогрев ванны, что было достаточно проницательно с её стороны (она и Накано действительно провели немало времени за натиранием спин и обливанием из тазика).   Кицунэ стояла справа и, бросив быстрый взгляд на гладь купели и на своего подопечного, сощурилась в улыбке — хитрой да в то же время нежной, словно говорящей без слов: «я рядом, всё в порядке». Руки Сэнко скрестила на груди, а влажным хвостиком снова прикрыла своё причинное место, насколько это позволял пожухлый от влаги мех. Ушки кицунэ слегка подёргивались от накопившихся капель влаги. Прошла пара секунд, и Курото нервно взглотнул. В его голове пронеслось: «Сейчас или никогда… Пора наконец-то окунуться в эту манящую так воду!». Тело накрыл взявшийся из ниоткуда жар (как будто уже ему и так не было душно!) и ещё на мгновение оцепенение сковало его.   Но Накано всё же сделал первый шаг к необходимому исцелению через омовение. Подняв правую ногу над оградой, отделявшей его от манящего и целебного источника в рамках маленькой токийской квартиры, он коснулся всей ступнёй водной глади. Пальцы ног и щиколотка быстро ушли на неглубокое дно. Через конечность Курото передалось опьяняющее тепло, что волнами начало смывать накопившуюся за тот суматошный день усталость. Чтобы закрепить эффект, Накано быстро переступил левой ногой, дав воде дойти практически половину пути до колен. От целебной глади пошёл высокий и густой столб парной дымки. Курото показалось, что никакой воды вовсе нет, а вместо неё — лишь пушистое и уютное облако, прямо как хвостик Сэнко. По телу мужчины пошли мурашки, а влажные волосы на голове слегка встали дыбом.   «Офигеть, неужели заход в воду в ванне может быть таким приятным и расслабляющим. Сейчас опущусь вниз и наверно улечу прямо в рай по ощущениям. Надо продолжить!..» — эта мысль пронеслась за мгновение в голове Курото, после чего он резко опустился на колени, подняв небольшой прибой из волн до самых бортиков. Сэнко невольно вздрогнула, но продолжила безмятежно улыбаться, выжидательно смотря на мужчину, склоня голову набок. Курото оттолкнулся от своих коленей назад и дал целебной глади полностью закрыть своё тело до самой шеи. Ванна всё-таки была достаточно глубокой даже для среднестатистически взрослого японца. Вода стала пениться, продолжая расходиться кругами от груди Курото — прямо-таки «Большая волна в Канагаве» от Хокусая в миниатюре!.. В моменте лицо мужчины стало источать настолько много безмятежного спокойствия и счастья, что Сэнко показалось, будто от Накано исходит божественный свет, а тех гнетущих и мерзко вязких миазмов тьмы, что были всегда рядом с ним с самого его рождения, не наблюдалось. Кицунэ невольно охнула от удивления, раскрыв широко свои глаза, и прикрыла рот рукой, засмущавшись. Даже пока не окунувшись в воду, ей уже стало тепло и благостно на душе. Теперь же настал черёд для Сэнко убедиться, что Курото Накано не забудется и не сварится заживо в этом чудодейственном источнике. — Уяян! Дорогой мой, как ты там у меня-то поживаешь? Водица ли тёпленькой, в самый разочек уж ощущается, верно сие? Вроде бы получилось, как надобно мне прогреть купельку да научилась наконец сама использовать замудрённую технику, что в чане том упрятана под кнопочками... Видишь, на меня ведь можно тепереча и в сём положиться! Ну да ладненько, не прибавить ли мне подогрев, коли ты вдруг замёрз? Всё же ты не сразу зашёл в водицу, — Сэнко вся буквально светилась довольством и радушием гостеприимной хозяйки домашних горячих источников. Голос кицунэ был полон нежного пения её светлых чувств и запредельного спокойствия. — Ох, Сэночка, вода в ванне просто прекрасна!.. Так расслабляет меня всего и горячит правильно по температуре, одним словом, то, что надо после такого суматошного дня. Очень мне сейчас уютно и хорошо! А если бы ты рядом тут не была, может и не осмелился зайти… Большое тебе спасибо за вот это всё! — Накано сложил ладони друг к другу и наклонил голову в лёгком, но заметном и искреннем поклоне, а лицо его лишь выражало огромнейшее блаженство. — Значится, водичка же сия целебная не жгуча да не холодна тебе, коли жаловаться не на что… Вот и славненько! Боялась ведь, что, ежели вдруг слишком рано согрею купель, она остыть успеет… Что же, твои похвалы качеству сей водицы, итогами трудов моих являющейся, в обыкновенные да житейские наши времена уж сильновато бы меня всю-всю засмущали, но сейчас другое дел положеньеце, можешь сам себе представить! Даже так вымолвлю словеса-то дальнейшие, коли позволишь: похвала твоя согревает да исцеляет сердце моё любящее тебя так горячо, аки сия водица, что скоро и моё тело уставшее да скверной чуток испачканное за денёк понежит, хе-хе. Воистину услада сие есть для меня превеликая да лишь подталкивает к тому, как бы поскорей разделить с тобою сию купель в счастье райском да покое душевном, бок о бок сидя, но и греясь в придачу телесами, хе-хе. А посему, позволишь ли рядышком примоститься? Уяян!!! —Сэнко под конец очередной искренне умилительной и торжественной тирады благодарностей и дальнейших условий ритуала снова покраснела личиком до самых кончиков своих лисьих ушек и, наклонив голову набок и слегка прикрыв в улыбке глазки, издала свой коронный звук кицунэ. В это же время безмятежный вид Накано на секунду пронзила стрела ответного смущения, но в этот раз он больше умилялся в ответ на её ласковые слова. — Ой, ну ты как всегда удивляешь меня, Сэнко… Столько чувственных приятностей наговорить за такой короткий промежуток времени, да ещё по итогу так смутиться, только ты умеешь. Отличное дополнение к изумительной водичке с солью… Конечно ты можешь присесть рядом и погреться. Сама же заслужила это наиприятнейшее купание больше меня самого!.. Пока я тут варился, мне стало казаться, что теперь я точно готов, — Курото звучал весело и доброжелательно несмотря на подступившую дрёму. Сердце в его груди на секунду дрогнуло в предвкушении телесной, но и духовной близости с Сэнко. — Божечки-святы… Вроде бы поблагодарить тебя уж хотела, да вот только по итогу сгораю от смущения, поди знай от чего, хи-хи… Сам ведь не забываешь меня в ответ ещё больше расхвалить, что уж туточки точнёхонько необязательно, знаешь ли! Давай-ка не будем гадать, кто больше заслужил возможность омыть себя в сей купели, ибо каждому такое будет за счастье, не стоит же превозносить другого над собою, ближнего во особицу… Ох, главное, чтобы ты совсем не сварился, меня ждавши. Но коли ты готов к моему присутствию рядышком, то я и сама погружусь в водицу сию священную с премногим удовольствием да облегчением! Разделим же ту купель, что обителью станет на сию ночку в полную-то луну… — Сэнко в ответ красиво разложила карточную партию взаимных приятных речей, чтобы не только намёком показать свою признательность, но и чуть приостановить нарастающий жар той словесной партии. Теперь же она будто набралась смелости и потянулась к краю купели…   Курото затаил дыхание, выжидательно смотря на Сэнко, пока та переминалась с ноги на ногу, чтобы перешагнуть бортик ванны. Её грациозное, но при этом такое беззащитное тело, похожее на тоненькую веточку сакуры по очертанию, слегка нависло над Накано и водной гладью. Пар в то мгновение изменил направление и стал расходиться широко кругами от кицунэ, будто образуя пустое пространство в воздухе. Она снова скрестила на груди свои ручки, а хвостиком всё также прикрывала своё причинное место, хоть и с большим трудом от влаги на шёрстке. Янтарный мех на ушках и хвостике, что привлекал Накано в обычное время своей пушистостью, был весь покрыт бисером священной влаги словно росой трава в ранние утренние часы. Пару капелек, как заметил Курото, регулярно падали на щёки и грудь с головы Сэнко, а с хвостика — на её ляжки и колени. Кицунэ глубоко вздохнула и начала поднимать правую ножку вверх от пола. Это движение было подобно танцу-кагуре, что мико обычно величаво исполняют во время религиозных празднеств в синтоистских храмах.   Взгляд Курото невольно упал на босую ножку Сэнко, что обычно всегда была прикрыта белоснежным носочком-таби, защищавшим её поступь от тягот и забот жизни, являясь верным спутником и утешением. Сейчас же вместо хлопковой ткани, Накано предстал великолепный вид на все пять пальчиков. Они были все изысканной и утончённой формы с аккуратными розовыми ноготочками. Основание большого пальца однако немного выпирало вбок — наглядный пример того, как может образовываться косточка от постоянного ношения таби с гета каждый божий день. Курото почувствовал, как жар стеснения и желания нарастает внизу живота, когда он приметил данную деталь.   «От того, что она столько носит не одно столетие свои таби с гета, её ножки явно претерпели изменения и пальчики большие скосились… Боже, какая милота! Как же сильно эта её изюминка меня возбуждает и восхищает. Так и хочется потрогать эту косточку руками и размять ступню Сэнко. Бедненькая!.. Она ведь точно под конец денька испытывает дискомфорт, а может и боль. Капец… Я хочу дотронуться до её ножек языком и помассировать ступни с пяточками, прелестными пальчиками и этими косточками в придачу! Никогда мне кажется, я так близко не видел их, ещё и без таби. Капец, меня куда-то занесло!.. Надо успокоиться, а то она теперь точно догадается, что я заметил,» — Накано буквально захлестнула вновь из ниоткуда взявшаяся похоть, которую он стал резко пытаться побороть. Взглотнув подступивший комок в горле, он продолжил невольно любоваться дальнейшим погружением Сэнко.   Сначала пятка самым своим кончиком, но а затем и свод стопы коснулись водной глади. Сэнко на секунду замерла, а затем легонько пошевелила пальчиками ног, отчего её выпирающая косточка стала заметнее глазу Накано. Кицунэ затем плавно погрузила ступню, так что целебная влага дошла до её аккуратной щиколотки. Сэнко продолжила опускать правую ногу глубже. На её личике пробежало лёгкое удивление, как будто она поразилась насколько наощупь водичка была приятной и расслабляющей, а затем кицунэ посетила искристая и тёплая улыбка с характерным довольным прищуром. Ушки еле заметно дёрнулись вверх и вниз, а хвостик остался неподвижен у её лона. Божественная лисичка затем испустила вздох, полный спокойствия и блаженства, слегка прикрыв ротик рукой словно веером.   Когда колено было погружено достаточно, то её левая ступня встала на носочек, чтобы сохранить равновесие. Теперь же Сэнко явно решила не растягивать для Накано и без того вызывающий выпад и, взмахнув коленом ввысь, быстро плеснула ступню о водичку. Маленькие волны разошлись стеной и ударились о грудь Курото и бортики ванной, а сама она шкодливо хихикнула.   Священная гладь достала Сэнко практически до пояса и задела хвостик. В парной дымке он засверкал брызгами и на вид стал ещё менее объёмным. Расслабив руки, божественная лисичка взяла свой некогда пушистый знак отличия аккуратно пальчиками, будто это был подол её красной хакамы. Она бросила снова пристальный и нежный взгляд на Курото и тихо издала свой лисий довольный уяян. Накано застыл в трансе, наблюдая за дальнейшими действиями Сэнко.   Пар бережно обволакивал тело Сэнко, укрывая невинную и девственную наготу, но при том ласкал её за грудь и плечи. Капельки конденсатом собирались на её нежной персиковой коже и тихо падали на водную гладь и расходились так кругами. Кицунэ продолжила обрядовое погружение, приближая кульминацию омовения медленно, но верно. Колени плавно стали сгибаться и проситься устроиться в позе сэйдза, чему Сэнко и последовала. Согнув щиколотки под углом в сторону Курото, она стала уходить под воду. Священная гладь ласково обхватила колени и накинула свои целебные прозрачные шелка на ляжки Сэнко. При этом мех хвоста, тоже погружавшийся в воду, словно слился со стихией и янтарными разводами распластался вокруг ног кицунэ. Она еле пошевелила своей не такой пушистой гордостью и продолжила погружаться.   Так как её пах всё время был закрыт хвостом, то Накано не смог его разглядеть. Влага подобралась к животику Сэнко и нежно обняла пупок, размеренно плещась о тело. Кицунэ снова прикрыла грудь, скрестив руки, отчего Курото не увидел её манящую и прелестную плоскость. Вода подступила и до неё, затем волнами закрыла тоненькие ключицы. Радиус вокруг тела Сэнко уменьшился ещё больше, когда осталась видна только тоненькая шейка, напоминающая стебель ликориса. Теперь перед мужчиной была только голова божественной лисички, хотя время от времени беззащитные плечи неявным контуром выступали сквозь воду и пар. Сейчас Сэнко была как никогда уязвимой перед Курото. Но вместо тревоги и неуверенности с полуприкрытых век сверкнул яркий лучик света, что полнился доброжелательностью и покоем. С алых и пухленьких губ кицунэ слетел девичий вздох, полный блаженства… — Ну что, Сэночка, как тебе ощущается эта прекрасная водичка? Тоже ведь «не жгуча и не холодна для тебя», — тихо, но с теплом проговорил Курото, ожидая реакцию от впавшей в прострацию кицунэ, оставив ей своеобразную зеркальную пасхалку на её вопрос. — У-уяян… Ась, дорогой мой? Мигом же мне однако разморило душеньку да до косточек пробрало тёплышком сим целебненьким, хе-хе… Отплачиваешь, к сему прочему, сам той же монеткою, коей и тебя я вознаградила, спросив о самочувствии. Благодарствую за чуткость ту проявленную! — ушки Сэнко дёрнулись через секунду после расспроса Накано, а глазки медленно и сонливо открылись, — Ах, так и всю-всю меня в сон клонит, ох… проследи-ка, родимый мой, чтобы я раньше времени ко дну-то не пошла, ибо позаботиться мне ещё предстоит о твоей душе страждущей. Вот и в долгу я не останусь, аки отвечу на твой вопрос сим образом! — Я очень … очень рад это слышать, моя Сэночка! Неужели тебе самой так по сердцу пришёлся результат твоего кропотливого труда, что и меня осчастливил? — Накано на мгновение запнулся и решил легонько пойти ва-банк с новым вопросом, чтобы точно удостовериться в словах кицунэ. — Ох, милочек мой светлый, Божечки-святы!.. Незачем вновь смущать моё любящее тебя-то горячо сердце сей похвалой. Разве сей труд назовёшь кропотливым, когда хочешь всей душою принести в душу ближнего своего щепоточку покоя со счастьем, что исцеляют после стольких тревог да хлопот? Но знаешь… Я и вправду довольствием полнюсь, аки коробочек первосортным рисом, понимая, что и с сим справилась, скверну тягот домашних изгонявши прочь! Воздаётся ведь и дающему, понимаешь ли! — Сэнко сначала выглядела смущённой, что был виден румянец на её щёчках, а затем гордая ухмылочка и спокойный, но живой голосок озарили её личико. — Что правда, то правда… Нам ведь обоим было приятно друг друга порадовать. Я вот таби постирал, а ты ванну согрела эту чудную и водой наполнила с солью! Кстати, ты можешь поделиться своими ощущениями от неё? Мне ведь очень важно знать это! Понимаешь, из любопытства… Не всякий раз с кицунэ купаюсь рядом, а-ха-ха, — Курото решил «рискнуть и копнуть ещё глубже», ибо сидеть в неловком молчании голым рядом с Сэнко ему было достаточно неловко. — Ох-ох, рисинка сердца моего, до чего же ты любознателен, аки дитятко малое… Хотя, по правде говоря, я не ушла далеко от истины, да простят небеса меня за сию прямоту, хе-хе… Но и нечего сверхъестественного вовсе нет в купании совместном со мною, аки с кицунэ. Божественные посланницы Инари-сама, как и простые смертные, любят себя распарить докрасна в священных горячих источниках, быть может, пуще своих обязанностей перед Владыкой… Но коли любознательность сия не от злого умысла льётся прямиком из уст твоих да сердца, то так уж и быть, родненький мой, поведаю о воде сей притчу! Ощущается она словно шёлк, искусно сотканный, что нежнёхонько твоё тело бренное да усталое обволакивает, но и с нежностью пушистого хвоста кицунэ, ежели ведаешь, о чём я… От тепла-то сего в придачу у меня и мурашки бегают по коже вместе с пузырьками влаги, что лишь щекочут да мнут каждую частичку мою усталую, тихо лишь благодарностью наполняя изнутри. Благодарностью за то, как купель сия храмом покоя стала да приютила мою, да и твою поди, душу усталую! Ведь не только зов телес важен в омовении, но и звон колокольчика в сердце твоём. Откликается он и тепереча, когда тяготы дня смываются прочь… Пусть же всё мирское да гнетущее покинет нас, покуда священная гладь сия укрывает до самых голов! Уяян!!! — от размеренной и милой церемониальной речи Сэнко у Накано ёкнуло сердце от восхищения её простой, но изысканной мудростью. Сама же божественная лисичка продолжила искриться радушием и лаской.  — С-Сэночка… Э-это п-просто … п-прекрасно!.. Именно так я бы и хотел описать такой пережитый опыт, если бы только смог передать очень точно свои чувства. Ух-ты! Даже слов подобрать не могу… Твоя мудрость проста, но и, правда, не знает границ, — Курото пытался отойти от из ниоткуда взявшегося благоговения перед кицунэ и её сакральными речами. — Ну и ну… Аки тебя пробрало от словес-то моих, сама уж краской зардеюсь тепереча, коли решу брать твою похвалу с благодарностью! Знаешь ли, о дорогой мой, что и в простой истине есть своя красота? Ответ лежит всегда на поверхности, да токмо тяжко подчас найти ему применение верное, даже сие и я признаю. Но что же, чем больше живёшь, тем твой взор легче сии ответы на вопросы находить будет, помяни слово моё! Ладно, коли так разглагольствовать будем, то и не успеем насладиться купанием: водица-то вся и остынет. Лучше примостись рядом, об бочок мой да ручку возьми. Сие лепо будет для нас обоих, вот уж точнёхонько! — произнеся это финальное напутствие, Сэнко протянула под водой руку и нежно коснулась ладони Курото, обнадёживающе глядя ему в глаза с фирменной хитринкой. Мужчина снова проглотил подступивший комок в горле и крепко взял Сэнко за руку и с искренней любовью нырнул в янтарные очи кицунэ.   За окном стояла глубокая ночь, что бликовала отсветами городских фонарей, маленьких звёзд высоко в небе и яркой полной луны серебристого оттенка. В однокомнатной квартирке, где коротали свои деньки кицунэ и человек, тоже стояла ночная атмосфера, хоть и другого толка. Горел приглушённый желтоватый свет в лампах на потолке, а за котацу на дзабутонах виднелись два силуэта: один чуть большой, но сгорбленный по посадке, а другой — поменьше, но с прямой спиной. Гул голосов за окном смешивался со стрекотанием ночных жуков, отчего всё сливалось вместе в неразборчивый звук. Конечно, если прислушаться и заглянуть на огонёк в эту обитель бытового покоя, то станет понятнее, чем занимались на ночь глядя наши герои. Они выпивали.   На столике-котацу стоял глиняный и песочный старинный графин и две белоснежные чарочки из того же материала друг на против друга, как и сами зачинщики полуночной попойки располагались тенями за ними. Курото дрожащей рукой коснулся своей ёмкости и поднял её в воздух. Тряхнув вправо и влево чарочку и не почувствовав отклика от горячительного напитка, он затуманенными сонными глазами уставился в пустоту, хотя метил в личико кицунэ. Сама же Сэнко не выглядела вусмерть пьяной: лишь лёгонький румянец и задумчивость украшали лисью милую мордашку. Она зевнула, прикрыв аккуратно ротик, и мягко улыбнулась мужчине. Накано ещё раз качнул чарку и, слегка насупившись, пробормотал: — Э-эй… С-Сэн-очка-а-а!.. Дай ещё в-вып-и-и-ть… Саке-то-о… А-а-а? — мужчина был настолько в хламину пьян, что еле мог связать пару слов в предложение. — Уяян!.. Дорогой мой, срамота-то какая! Совсем уж напился вдребезги, а всё клянчишь у меня добавочки... Божечки-святы!!! Побойся Инари-сама, молю тебя, — Сэнко звучала обеспокоено, но даже в этом встревоженном возгласе читалось тепло, которое струилось буквально от всего, что делала и как говорила она, — Лучше уж тепереча лечь в кроватку да сладкие сны видеть под моим священным да пушистым хвостиком, не так ли сие? — Х-х-х-хв-о-ос-т-т? У-р-а-а-а-а! Х-хо-чу в-в п-п-пу-шис-тый м-е-х! — покрасневшее лицо Курото резко озарилось новой пламенной страстью, будто бы и саке рядом не манило пригубить себя. — Как же порою ты безнадёжен-то бываешь... Поди всё же выпивохою не станешь совсем, покуда хвостиком укрыть от тягот жизненных могу я. Ох, Инари-сама, дай мне сил, прошу! А ну-ка, милый мой, вставай да спатиньки иди-иди за мною… Уяян! Акий ты у меня тяжёленький будто мешок с рисом, спинку надорвать можно… Вот… За плечики под ручки возьму да до кроваточки доведу дорогого своего уставшего малость, так, мягко скажем, хи-хи, — Сэнко плавно встала из-за котацу и вильнула хвостом, что был так ценен для Накано, и подошла к нему со спины. Когда ей всё же удалось приподнять мужчину за плечи, применив чуточку своих божественных сил, она переместила его на кровать, благо была она напротив столика. Курото пролетел по воздуху и нежно приземлился на футон, смачно икнув. — О-го-!!! Т-ы-ы и т-а-к у-у-ме-е-ешь, С-Сэн-очка? А-а-а я-я, з-з-на-ешь что? Я-я-я т-т-аби т-т-вои ч-ч-у-дные и п-пах-у-ч-ие нюх … ню-ю-юхал!.. В-о-о з-а-п-ах… — Курото неожиданно сам для себя ляпнул то, что ему хотелось утаить от кицунэ глубоко в своём стыде на веки вечные. Он блаженно улыбнулся и повалился набок спиной к Сэнко, начав громко храпеть. — Охохонюшки! Вот уж что с грешной душой саке-то животворящее делает... Сам ведь ты ни за что бы сейчас без воздействия напиточка не признался мне в содеянном. Всё уж я знавала, дорогой мой… Незачем и скрывать сие от меня было. Но похоже, что не слышишь ты и себя, и меня заодно. Придётся вновь сознаться ведь, слова уж без пьянки произнесены должны быть ещё искренне, хотя куда уж больше... Божечки-святы! — Сэнко во время пьяной тирады Накано хотела провалиться сквозь землю от подступившего стыда за их обоих. Затем смущение сменила лукавая и лучистая улыбка, что завершилась усталым вздохом.   В комнате стоял хорошо различимый храп и посапывания. Курото был в глубоком беспамятном сне и пускал слюни на футон, свернувшись калачиком. Сэнко подошла к краю кровати и опустилась к Накано, чтобы поправить его. Её ручка нежно перебирала его спутанные волосы. Кицунэ легонько дунула на лоб мужчине и тихо прошептала: «На сегодня с тебя, о дорогой мой, хватит страстей!.. Спи крепенько да сладко, без тьмы на сердце. Пусть снится тебе мой пушистый и священный хвостик, а не мои ноженьки усталые нынче да таби многострадальные, что изнюхал предано в весеннем порыве чувств, хе-хе!..».