Жёлтый кораблик

Иногда мне кажется, что кроме боли в моей груди не осталось ничего.

Сердце мое почти не бьется, губы еле движутся в немом жесте, даже не стараясь донести хоть что-то до окружающих. Дышать. Я могу только дышать. Делать рваные резковатые движения грудной клеткой, которую разрывает изнутри, словно ребра пронзают лёгкие. Захлебываться в попытке выдохнуть горячий воздух из себя наружу вместе с углекислотой. Удар. Ещё удар. Глухой, каждый новый раз все глуше, удар моего уставшего сердца о стенки словно стеклянной грудины. Я закрываю глаза, пытаюсь забыться сном, который не идёт вторую неделю подряд. Передо мной с лицом, застывшим потёками будто глиняной маской, стоит Джорджи. В его водяных безжизненных глазах застыли слёзы. Они медленно, капля за каплей, стекают по его бледным щекам. - Ты! Ты во всем виноват! ТЫ ВИНОВАТ! Его крик застыл в моих ушах. Он каждый раз с новой силой разрушает меня изнутри, раздаётся ударом молота о наковальню в моем воспаленном сознании. Мои мысли путаются, из них давным-давно связался морской узел. Я открываю глаза. Судорожно вскакиваю с постели, тут же оседая обратно. Ноги подводят. Я не ел нормально уже несколько дней. Судорожно хватаю ртом воздух и начинаю кашлять. За меня переживает мама, она каждый день до позднего вечера сидит у моей постели и сжимает мою ладонь так сильно, что кажется скоро сломает мне пальцы.

И лучше бы сломала. И не только пальцы.

Пусть сломает меня всего, кость за костью. Лучше чувствовать иную боль! Физическую, удушающую, резкую, чем все это! Это не выносимо! Моё тело грузно приземляется обратно на постель. Чистую, пахнущую новым кондиционером для белья, широкую постель. Здесь мы любили сидеть с Джорджи. Обычно он лежал подолгу на моей подушке, а я читал ему комиксы или какие-то детские книжки. А иногда, спрятавшись с головой под одеялом с фонариком, я травил ему байки, дурацкие страшилки для малышни, а он трясся от страха и называл меня дураком.

Больше он меня так не назовёт. Никогда.

Грудную клетку вновь сжимает в тисках. Я переворачиваюсь на другой бок и словно куда-то проваливаюсь. «В коллекторе, спустя продолжительное время, было обнаружено тело шестилетнего Джорджа Денбро, признанного пропавшим прошлой осенью… Власти заявляют о том, чтобы родители лучше следили за своими маленькими детьми, ибо несчастные случаи, связанные с попаданием детей в водосток, участились…» В ушах всё ещё стоит его крик, стоит звук сирены местных властей, еще чьи-то голоса…. Я лежу неподвижно. Единственное что мне хочется, чтобы всё это скорее закончилось. Лицо Джорджи снова застывает передо мной. Я тянусь дрожащими от холода и тоски пальцами к его лицу. Он улыбается, а потом снова всё смазывается в один комок масляной грязной краски. Его крик оглушает меня. - Ты! Ты во всем виноват! ТЫ ВИНОВАТ! ТЫ БИЛЛ! Что-то липкое стекает по моему носу ниже к подбородку. Я прислоняю пальцы – кровь, слегка смазываю пятно тыльной стороной ладони. Что будет, если я не стану ее останавливать? Что будет, если я умру здесь и сейчас? Боль не стихала. Она изживала меня изнутри, корёжила, вонзала мне в сердце свои острые иглы и ковыряла в нём новые дыры. Оно кровоточило, молило о пощаде, стонало… Но острие их с каждым вдохом впивалось только глубже. В комнату в суматохе кто-то вбежал. Он схватил меня за руку, принялся трясти за плечи, словно куклу. - Билл! Билл открой глаза! Холодно. Становилось очень холодно. Но вместе с тем, как мои руки покрывались мурашками, а пальцы на ногах немели, наконец понемногу отступала боль. Она уже не душила, скорее цепко держала за горло. И её костлявые пальцы, словно унизанные тяжёлыми перстнями, обжигали кожу. Я закашлялся. Воздух застрял в глотке, глаза пекло от застывших в них слёз. Плакать я больше не мог, во мне закончилась кажется вся жидкость еще там, в коллекторе, когда я сжимал безжизненное тело Джорджи в своих руках и не верил. Ни кому. Ни чему. Я не мог поверить в то, что мой маленький непоседливый брат больше не откроет глаза. Не придумает глупого обзывательства, не прыснет от смеха над моей глупой шуткой, произнесенной заикающимися пересохшими губами. - Билл! Пожалуйста! Чья-то теплая ладонь легла на мою щеку, чьи-то тонкие пальцы смахнули солёные капли – последние, что ещё могли скупо скатится по моим щекам. Я не видел его лица, лица того человека кто старался привести меня в чувства. Я не различал тембра его голоса, все слилось в единый ком. Эта боль была всегда сильнее меня. Спускаясь в подвал я в глубине его видел лицо Джорджи, садясь за стол и смотря напротив себя, за стул где он обычно сидел, я видел кого-то похожего на него. Вот только это не было моим Джорджи... Маска, гнусная, усмехающаяся маска, вместо мило и приветливого личика со вздернутым кончиком носа. - Билли… Чьи-то слезы приземлились мне на ладонь. Наверное, это первое что я четко ощутил за последние часы. Я постарался сосредоточиться. Чьи-то горячие стенания выдернули меня словно из-под толщи воды. Но картинка передо мной так и не стала чёткой. Я прикоснулся к своему носу. Он горел и жутко болел, все еще пачкая кончики моих пальцев красным. Кровь сворачивалась медленно, заставляя меня немного хлюпать носом, дышать было сложно. На ощупь я наткнулся на чью-то ладонь: тонкие худые пальцы, длинные музыкальные фаланги, хрупкое тонкое запястье. На тыльной стороне возле большого пальца неглубокий шрам – неудачное падение с велосипеда. Теперь я осознавал кто сидел рядом со мной на постели всё это время. Стэн.