остается помнить, спасать поздно;

хочешь, я приеду сейчас? хочешь, мы начнем все с нуля? я знаю, ты мечтаешь о нас. я тоже не могу без тебя... хочешь, отключим телефон? хочешь, будем просто молчать? я знаю, мы с тобой в унисон, я не могу тебя потерять...

***

      наташе сложно жить без него. сложно дышать. сложно проделывать эти обыденные движения грудной клетки. она так и не научилась это делать вдали от него. красная академия научила справляться с врагами, но не научила побеждать собственные синдромы [они всегда притягивают словно магнитом к месту казни]. она открывает глаза в поезде и провожает своим изумрудом розовый закат. красное небо. это чертово красное небо до безобразия красивое [но почему тогда оно так напоминает разлитую в молоке кровь?]. она очерчивает взглядом линию горизонта и [почти {этого "почти" в жизни стало слишком много}] не спотыкается на собственных воспоминаниях. тех, которые перевязали плотно горло черной шелковой лентой. тех, что хочется разрезать большими ножницами и больше никогда не чувствовать. тех, что никогда не должны были стать реальностью. тех, что не раз убивали темными чернильными ночами, когда жить не хотелось. тех, что до сих пор заставляют ладонь плотно сжиматься в кулак где-то в области сплетения солнечного.        пере_дружба-недо_отношения. она горько улыбается себе самой и прячет глаза за темными очками. вся перебито-переломанная - она всегда возвращалась к нему. в шрамах и ссадинах. погрязшая в крови и желчи собственной. с разорванными связками // нервами // жилами ползла в направлении его. только его. и он принимал. всегда. латал заново. сшивал // склеивал // садил на степлер. да только ту дыру, что романова поселила у себя внутри не залатать // не склеить. ту дыру она присыпала опасностью и собственным равнодушием. смертельно-болезненным одиночеством и тоннами серого пороха [от которого кашлять хочется]. привыкла носить маску ту, которая плотнее всего оседает на лице. ту, с которой уже срастись почти успела. ту, что стала второй личностью. умеет быть обольстительной и сногсшибательной, и потому дарит проводнику широкую улыбку из-под полуопущенных томных глаз. чтобы ему стало неудобно // некомфортно // аморально [ведь ее компас уже давно размагнитил свои стрелки и потерял ориентиры верные по оси земного шара] и он скорее покинул зону личного комфорта рыжевласой русской. романова привыкла добиваться всего того, чего желает разум.

но не того, чего желает сотканная из смертей душа...

      она уважает лору и ей, правда, стыдно смотреть ей в глаза, и потому русская их отводит, раскрывая широко объятия и переключаясь на детей бартона. сказать по правде, это единственные дети, которые не вызывают у рыжей нервный нистагм сознания. они дарят тепло и спокойствие. они кутают и дарят легкость. у них особый запах. е г о запах. и она снова одергивает себя, больно прикусывая нижнюю губу, но при этом стараясь еще шире улыбаться. еще искреннее. дети ведь здесь не при чем. они не виноваты в том, что тетя нат слишком прогнила изнутри, чтобы назвать их маму своей подругой // чтобы отпустить их отца. чтобы вообще иметь право хоть как-то лору называть по отношению к себе. романофф достает русскую матрешку [специально захваченную из питерской квартиры парой дней ранее] и протягивает лиле. она хочет верить, что эта девочка никогда не станет такой как рыжая, хочет верить, что этот мир будет к ней благосклонен и она впитает в себя лишь то, что зовется "правильным". ведь сама наташа изначально не было такой [даже тогда, когда не разменяла еще десятки лет. даже тогда, когда ноги еще помнили прочные жгуты пуантов. уже тогда не была...]. она - ходячая самая страшная катастрофа [хиросима, белорусский чернобыль, сам танос], разрушающая все, к чему прикасается. даже его... таша видит невооруженным взглядом как от одного ее касания стены рушатся, как чернеет все вокруг, как покрывается пылью, трещинами и плесенью. ей тошно от этого, но она не подает вида.        глотает комок гремучих змей куда-то внутрь себя и нарочито небрежно толкает хоукая в плечо со словами: - чего на проходе стал? тебе матрешек не достанется, даже не надейся! будешь у лилы просить, и она еще подумает дать тебе их в аренду или же нет, хитро косится на девушку и подмигивает. получается слишком наигранно и даже слегка ненатурально, но русская тут же сглаживает острые углы своей беспардонностью, проникая внутрь дома почти без приглашения. лора лишь молча провожает взглядом и слегка усмехается. романова не меняется. и вряд ли когда-нибудь изменится... только вот на этот раз она как-раз таки приехала за другим. с другой целью // с другой привязкой. в кои то веки она [почти] собралась с мыслями, чтобы расчертить свою чертовую неправильную жизнь на правильные квадраты и поселить там правильных людей и хотя бы отдаленно напоминающие правильные отношения. последнего в ее жизни всегда было крайне мало. и она уже не уверена, что у нее что-либо получится. даже сейчас не уверена.        красное небо на закате привнесло в ночь почти морозную свежесть. романофф открывает настежь окно и глубоко вдыхает прохладный ветер, тем самым пытаясь отрезвить себя. собрать по кусочкам. по паззлам. так бы еще и жизнь свою собрать - и можно считать миссию выполненной. сыворотка, гуляющая в днк - довольно интересная субстанция. она возвращает с того света после смертельных ранений, но не греет, когда кожи касается холод. таша знает, что он не спит. знает, что просто лежит неподвижно, уставившись куда-то в сторону и стараясь размеренно дышать [для лоры]. знает, что стоило ей самой подняться с дивана, как и он сделал то же самое. она слишком хорошо его знает. и она не удивляется, когда теплые ладони обхватывают со спины за талию и прижимают ближе // плотнее // тактильнее. не удивляется, потому что к этому все шло. всегда и впредь. не удивляется, потому что сама ждала этого. пусть это и неправильно и как всегда аморально. по отношению к лоре, к детям, ко всему миру со всем его дерьмом. по отношению к себе самой... и она позволяет себе расслабить тело и мышцы, прильнуть. сделать глубокий вдох и задержать его внутри себя, закрыв глаза. позволяет ответить нежностью на нежность. на его нежность.

возможно, в последний раз.

       и так забывает счет времени. перестает считать даже удары сердца, пытаясь удержать его внутри себя. она кутает в кокон эти моменты // сохраняет в памяти // впитывает в себя по максимуму [чтобы на дольше хватило]. проводит пальцами холодными по его ладони у себя на талии, на еще одно [последнее] мгновение замирает, и мягко с грацией кошки выскользает из его рук [снова проникая в промозглую свежесть комнаты]. - клинт, нам надо поговорить. будто ломает позвоночник собственный с треском. не ходит вокруг да около [не с ним]. устала. очень устала. и впервые за последние сорок восемь часов сняла с себя все маски, которые благополучно привезла с собой. ищет опору в подоконнике позади себя и упирается в него, как в спасение. выдыхает и закрывает глаза, поднимая лицо к небу. от этого "надо поговорить" веет тем самым холодным отчаянием и соленой болью, колючей проволокой и электрическим током. стальными канатами и магнитными бурями. она научилась выуживать информацию из врагов. но так и не научилась для себя сдабривать ее лебяжьим пухом. она не хочет причинять боль и разруху. не хочет всего того хаоса, что успела натворить, но практически чувствует как под пальцами хрустят собственные нервы, натянутые на пустые гремящие в тишине кости.