Съёмка с ручной экспозицией

Ваня загрузил себя работой. Специально брался за все заказы, за все стримы, за всё, за что можно взяться, лишь бы потом прийти и отрубиться. И ничего не чувствовать, абсолютно ничего, потому что пить Ваня не хотел, а иных способов избавиться от всего дерьма в голове, что копилось и копилось, не знал. Ваня, как примерный мальчик, отложил все свои чувства, эмоции, мысли в ящик, заколотил его и поставил далеко в подвал: на будущее. Сделал запас, так сказать, чтобы после разобраться и переварить. Сейчас не хотелось переваривать и размышлять не хотелось, а уж думать о том, как Мирон замечательно и высокохудожественно провернул его на хуе — тем более. Хотя на хуе провернул Мирон не Ваню, а своего нового любовника у Вани за спиной, мальчика с голыми коленками и в Ваниной старой футболке, и Ваня каждый раз старался вымести из себя эти мысли, выпнуть из головы, чтобы хотя бы нормально уснуть, но ворочался и ворочался, и даже без мыслей было стрёмно и сложно. Мирон его предал, причём предал в очень удобный для себя момент, и их отношения пошли по пизде. И дружба, долгая, почти юбилейная дружба тоже пошла по пизде, и Ваня курил отвратительнейшие сигареты, морщился от ощущения отказывающих лёгких и говорил себе: это за твою тупость. Это за то, что ты не понял сразу, это за то, что ты не обратил внимания, это за то, что ты всё проебал, это за то, что ты виноват — и виноват в своих отмахиваниях, надеждах и доверии. Понадеялся на то, что это просто сложный период, что фотосессии закончатся — и всё придёт в норму, что Мирону можно доверять, а увлечение Андрюшей — чисто творческое. Понадеялся, злобно говорил себе Ваня и кашлял. Так тебе и надо, придурок. Еблан, блядь. Все звоночки пропустил, пока тебе на башку не свалился колокол и не дал языком по темечку. Темечко болело, лёгкие болели, Ваня кашлял и ненавидел себя, Мирона и весь белый свет. Мирон объявился через полмесяца. Не лично, конечно — Ваня перед ним бы дверь захлопнул нахер, — но настрочил в Телеграм пространственное сообщение, и Ваня с трудом дочитал его. Мирон дал ему полмесяца на то, чтобы слегка отойти от всего дерьма в пакете, которое метафорически подложил ему под дверь, и написал. Ваня закрыл чат и пошёл курить. Пальцы страшно воняли дешёвым табаком и выглядели тоже страшно. Как и Ваня, Ваня за эти полмесяца превратился в мечту некрофила, в какого-то полузомби с гнилью внутри. Ящик с эмоциями и чувствами начал подгнивать в подвале, и Ваню от себя самого подташнивало. И подташнивало страшно, у него всю жизнь теперь можно было описать этим словом. И словом «пиздец»: попытки Мирона восстановить общение тем словом начинались, продолжались и заканчивались. Мирон после проигнорированного сообщения не сдался, Ваня не сдался в своих стремлениях медленно сдохнуть от переутомления и недосыпа, ящик гнил. Сигареты Ваня всё-таки выбросил и решил повременить с раком лёгких, который обещали на каждой второй пачке. Сигареты надо было чем-то заменять, а общение с Мироном вполне себе сходило за акт селфхарма, поэтому Ваня ответил где-то на пятой попытке Мирона. Ответил сухо, скупо, постаравшись в каждую букву презрение вложить, но как-то с презрением не задалось. Презирать Мирона Ваня не мог. Злиться на него, почти ненавидеть за то, как с ним обошлись — мог, но и это всё как-то затихало: Ваня был тем ещё придурком. Сил встретиться с Мироном Ваня пока не находил, но и Мирон особо к тому не стремился. Ящик догнивал, и его содержимое растекалось по подвалу, а Ваня подумывал вернуться к сигаретам, от которых отваливаются лёгкие, потому что вместе с сюрпризом из ящика вернулась боль, и внутри у Вани запоздало и совершенно ожидаемо болело и болело. Ваня от этой боли тайком от своего сознания, разумности и измученного организма вернулся к алкоголю. Пил один, пил мало и больше вспоминал, чем забывал. Воспоминания ничего не лечили, время взяло бессрочный отпуск и отдыхало где-то на Канарах, Ваня тщетно пытался отдраить подвал и выбросить ящик нахер. Ящик врос в пол и дном — Ваня это чувствовал — гадко ухмылялся. Ваня заваливал себя работой и просыпал все выходные — если у него они, конечно, были. Ване надо было сразу идти на блядки, может, стало бы легче с незнакомыми людьми, получилось бы как-то забыть Мирона, но Ваня не смог — да и не сообразил, — а затем не хватило ни времени, ни сил, ни желания. Ваня и на дружеские встречи выбирался раз через три и в основном пугал, нежели радовал, и уже подумывал перейти куда-нибудь в комнату страха. Отличный бы был монстр, украшение всей комнаты, даже маска не нужна. Ваня улыбался своему отражению и ждал, когда и оно испугается и свалит. Отражение держалось. Ваня тоже старался держаться, но как-то проёбывался и проёбывался. Легче не становилось, да с «проще» были проблемы. Ящик радостно и счастливо — в отличие от Вани — саморазрушился и растворился в гнили. Ухмылка осталась, гниль булькала в Ване, Ваня пил, если находились силы. Пил один и в тёмной комнате, но так и не допивал. Мирон в переписках о чём-то трепался, Ваня не всегда вникал, о чём, и эти месяцы начали походить на какой-то затянувшийся и зацикленный сон, поэтому Ваня решил разорвать порочный круг и показать себя людям. И выбрался в бар. В самый далёкий бар, чтобы не наткнуться на всяческих друзей, знакомых, бывших любовников, любовников бывших любовников и далее по списку. С людьми у Вани разговоры как-то не ладились в последнее время. Ваня завалился в бар, сразу взял бутылку и решил не спеша нажраться в хлам и наконец поприключаться. Поприключаться хотелось очень. Видимо, Вселенная в кои-то веки услышала Ванино желание и решила, что Ваня заслужил не приключений, но огонька в подвал, потому что к Ване подсел Андрей. Ваня сначала и не понял, что это Андрей — видимо, Ванин мозг решил, что одной удачной попытки узнавания с Вани хватит, — выцепил цветные волосы взглядом, а узнал только тогда, когда Андрей заговорил. — Прости меня, — начал Андрей с места в карьер, и Ваня заглянул в стакан. Вроде бы пил не такое высокоалкогольное, а галлюцинации уже пошли. — Я не знал, Ваня. Если бы знал, никогда бы не согласился. — Ну, откуда тебе было знать, — мрачно ответил Ваня и выпил за честность Андрея. — Что, как там с Мироном? Вопрос, что удивительно, дался легче, чем глоток. Вселенная одаривала Ваню подарками раз за разом, только вот подарки Ване отбивали печень. — Да так, — Андрей отвёл взгляд, уставился на стену. Ваня туда посмотрел за компанию. Стена была очень интересная. — Не сошлось как-то. — Ясно, — кивнул Ваня, налил себе и выпил за завершение отношений, которые разрушили его собственные. Андрей посмотрел на него немного и ушёл, не прощаясь. Ваня выпил и за это. С придуманными тостами дело шло намного веселее, бодрее и быстрее. Ваня о чём-то даже думал в процессе, но ничерта не запомнил. Не запомнил и то, как в конце одинокой пьянки зацепил Андрея. Или Андрей его зацепил — это Ваня тоже не запомнил, зато запомнил то, как тащил его до такси и вёз к себе домой. Потому что придурок и потому что Андрей нажрался как скотина, а Ваня из-за своего врождённого альтруизма, дебилизма, алкоголизма и ещё парочки вещей, заканчивающихся на –изм, не смог его бросить. А надо было, наверное: Ваня никогда не мечтал возиться с бывшими бывших, вот не лежала душа к этому. Но возился: Андрея долго и мучительно рвало в специально подставленный тазик — Ваня удивительнейшим образом успел, — а потом трясло так, что Ваня со своим пьяным мозгом планировал вызвать скорую. Но не вызвал, только сел в кресло рядом с диваном. Андрей уставился на него мутным и больным взглядом, подтянул на себе шерстяной плед, и Ваня спросил: — Пиздеть за жизнь будешь? Мирон пиздел, когда так нажирался. Очень много пиздел, его аж прорывало на всякие больные и мерзкие истории из жизни, и Ваня успокаивал его большую часть ночи, и парадоксально не высыпался, а Мирон виновато целовал его шею и закрывал шторы. Мысли о Мироне Ваня щедрым пинком отправил в подвальную гниль и полностью переключился на Андрея. Хотел даже улыбнуться, но перехотел. Андрей всхлипнул, но промолчал, и Ваня решил заполнить театральную паузу собой. — Тогда я спать, — и поднялся с кресла. Мать Тереза и Иисус Ваней бы точно гордились, а вот Ваня собой не гордился ни разу. Зато уснул быстро и безболезненно, как в яму провалился. В этой яме было сухо, тепло и тихо. Разбудил Ваню блядский звонок. Блядский звонок оказался поистине блядским и нёс в себе какую-то рекламу. Ваня пару секунд послушал бодрый голос девочки, говорящей о каких-то акциях, отключил телефон и прикрыл глаза. Повернулся. Попробовал заснуть. Этажом ниже заорали, и Ваня дёрнулся в полудрёме и проснулся снова. И всё-таки встал, недовольный всем миром, и пополз превращать себя в пародию на приличного человека. Андрей от криков и шебуршания Вани не шевельнулся, спал сном младенца, с головой завернувшись в плед. Ваня вспомнил вчерашний акт милосердия, удивился всплеску собственной доброты и пошлёпал на кухню. На кухне был срач. Ваня нашёл в этом поразительную в своей глубине метафору на собственные мозги и полез искать кофе. На кофе Андрей выполз. Ваня — видимо, альтруизм в голове ещё не выветрился вместе с алкоголем — налил ему кофе. В белую кружку. Андрей уставился на эту белую кружку очень вопросительно. Ваня не менее вопросительно хрустнул печеньем. — Извини, я перегнул, — наконец ожил Андрей, и Ваня едва не выпил, как вчера. Рефлекс выработался очень быстро. — Часто так перегибаешь? — поинтересовался Ваня и вытащил из пачки второе печенье. Андрей глотнул кофе и, видимо, ожил до всратых каламбуров, потому что ответил: — Чаще всего перегибают меня, — и хлюпнул кофе. Ваня поднял брови, отвернулся к окну и полез за сигаретами. Каламбур был крайне неудачным. Особенно в сложившейся ситуации. Сигареты в кои-то веки обещали не рак горла, а всего лишь импотенцию, форточка обещала вентиляцию, а Андрей за спиной Вани, видимо, понял, что сказанул лишнего, и быстро вставил: — Для вдохновения пью. Очень помогает. — Говно твоя музыка, — без обиняков сказал Ваня и выдохнул дым: музыка ему и вправду не нравилась. И треки не нравились. И то, что Мирон на эти треки клюнул, — тоже. Андрея, видимо, это обидело, и он выплюнул: — А Мирон хвалил. — Когда перегибал? — Ваня развернулся к Андрею. Андрей замолк и уставился в кружку. Ваня очень кстати вспомнил, что не только ему расставание причиняет боль. А причиняло боль Мирону хоть одно из тех, что за последние месяцы с ним случились? — Бля, извини, — Ваня затушил сигарету в пепельнице. Вину он всё-таки чувствовал, просто так зациклился на собственных переживаниях, что не мог влиться в чужие. — Он ни разу про тебя не говорил, — тихо сказал Андрей. — Если бы я знал, не согласился бы. Ваня смутно подозревал, что уже где-то это слышал. — Почему вы разошлись? Андрей от кружки головы не поднял, видимо, хотел, чтобы Ваня сам догадался, но Ваня не догадывался. — Он ебанутый, — ответил наконец Андрей. — История — пиздец, Ваня. Ебаная история. — Это я знаю, — согласился с ним Ваня. Андрей поморщился и выдавил: — Не хотел, чтобы он обошёлся со мной так же, как с тобой. Свалил раньше. — Хуя сознательный мальчик, — Ваня хмыкнул. — Разумный до пизды. Он же в тебя влюблён, ты в курсе вообще, нет? Андрей помотал головой, поморщился ещё раз и глянул на Ваню. Ваня посмотрел на его опухшее ебало и допил остывший кофе. — Это не влюблённость. Это прошло через несколько месяцев. Ваня понял. Андрей погипнотизировал кружку, откланялся и ускакал. Попытался, по крайней мере. Ваня сидел, вытянув ноги, и думал. Думал о фазах, Мироне, о собственной боли и об отношениях. Давно надо было об этом подумать, но — страшное дело — руки у Вани дошли только после того, как об этом вспомнил Андрей. Ваня сидел, опершись на стул, и чистил собственный подвал с гнилью. Гниль булькала и сопротивлялась, но убиралась, а Ваня искал ответы на риторические вопросы. Его очень неохотно и очень медленно отпускало.