Съёмка с ручной экспозицией

Новую неделю Ваня начал с того, что прекратил разрушать себя. Не полностью, так, процентов на пятнадцать: оставался Мирон, алкоголь и сигареты, зато Ваня теперь спал больше, чем четыре часа в сутки, и столкнулся с ещё большей ненавистью к человечеству. Где-то в период между желанием прикончить очередного заказчика и желанием снова вернуться к четырёхчасовому сну Ваню и нашёл Андрей. Нашёл в соцсетях и цивилизованно — культурно — предложил выпить. Ваня смутно подозревал, что Андрею нужно было кому-то рассказать о Мироне и ещё смутнее — что Андрею просто понравились приступы альтруизма Вани, а в приступы альтруизма Ваня успевал заботиться о ближних. Андрей написал прямо с самого утра — смутность в Ване почувствовала родственную душу со сбитым режимом, — и Ваня приоткрыл второй глаз. Выпить хотелось в любой компании, а раз уж Андрей любезно предлагал свою, Ваня не отказался. Лишь уточнил, где именно будет проходить дегустация чего-нибудь покрепче. Андрей в ответ уточнил, что можно и в его квартире. Ваня подумал. Ваня очень хорошо подумал, вспомнил о приступах альтруизма и решил, что в квартире Андрея альтруизмом заниматься проще: если что, подбросить Андрея нужно будет только до кровати, а с этим справиться намного проще, чем со всем остальным. В общем, Ваня согласился, рухнул лбом в подушку и со стоном отключил будильник. Будильник не отключился и трещал, а Ваня перебирал знакомых богов и думал, кому бы помолиться, чтобы это всё закончилось. Желательно навсегда. На улице заорали дети, и Ваня остановился на Перуне. Молния была бы очень кстати, и можно даже с первого раза, Ваня ничего не имел против. Дети громко послали кого-то нахуй, будильник заверещал ещё раз, а Ване страстно захотелось текилы. Текилу он и притащил в квартиру Андрея. Андрей, как вежливый и предупредительный мальчик, заранее скинул ему адрес, а Ваня заранее приехал, заблудился во дворах, нашёл правильный подъезд и предстал перед Андреем заебавшимся, но не покорённым. Андрей забрал у него из рук текилу, пожал протянутую ладонь и пропустил внутрь. Ваня проскользнул в квартиру, скинул обувь и приготовился расслабляться в нестандартной компании. Нестандартная компания потянула его на кухню, и Ваня машинально поискал чёрные обои. Чёрных обоев не было. И белой посуды. Была цветастая. Ваня это запомнил перед тем, как нажраться в хлам, прямо рассмотрел. Андрей сказал, что посуда узбекская, работа — ручная, а к текиле есть коньяк и какая-то закуска, и коньяк Ваня оставил на потом. Андрей, как радушный хозяин, к натюрморту прибавил пачку сигарет, и Ваня утащил одну после первой стопки. Андрей, морщась от лимона, щёлкнул зажигалкой, и Ваня прикурил. И зажал сигарету во рту, разливая по второй. Андрей залип на Ванином лице — Ваня машинально перекатил сигарету, — отлип и выпил вторую, не закусив. Андрею дало быстро, и Ваня, которому давало медленнее — и который рефлекторно запивал каждое словоизлияние Андрея, — подпёр подбородок рукой и приготовился слушать и работать психотерапевтом на полставки, хотя самому ему бы тоже пригодился психотерапевт. Желательно, не гомофоб. И молчаливый. Ваня задумался, почему ему в голову эта мысль не пришла раньше, но Андрей заговорил, и Ваня тихо подлил себе текилы, чтобы было, чем запивать. Андрей заговорил о Мироне, и Ваня вздохнул и выпил вне очереди, вместо лимона непорядочно сжевав колбасу. И помолился Перуну, чтобы дало побыстрее. — Мы с ним на концерте познакомились, — начал Андрей. — Зашёл после него рассказать о том, как ему понравилось. С этим Ваня спорить не мог: Мирону ну очень нравилось творчество Андрея Пирокинезиса, это Ваня понял ещё давным-давно. Андрей рассказывал, стучал пальцем по столу, отслеживая хронологию и не поднимая взгляда на Ваню, а Ваня пил, молчал и не думал. По крайней мере, старался не думать и просто слушал, потому что сам не мог ничем толковым поделиться в ответ. У него-то всё было хреновее, длиннее — и да, с обязательными горящими глазами Мирона в начале. На влюблённого Мирона — Ваня даже не задумывался тогда, влюблённого ли, а сейчас слушал Андрея и всё равно задумывался — легко было повестись, особенно легко было Ване, который любил Мирона и радовался, что и до Мирона дошло. Что-то синтезировалось внутри, звёзды сошлись и остановились на Ване, и Ваня с огромным удовольствием завёл отношения. Сейчас об этих отношениях думалось тускло, и боль стала намного меньше, Ваня аж удивился этому внезапному открытию. Андрей цапнул бутылку и глотнул прямо из горла. И продолжил, не отпуская несчастную стеклянную тару, и Ваня махнул рукой и полез за коньяком: заниматься купажированием внутри собственного организма. Купажирование грозилось обернуться большими проблемами, но Ваня курил лёгкие сигареты, и как-то приходилось добирать проценты по саморазрушению. Андрей глянул на коньяк в стопке, удивлённо поднял брови и тыкнул пальцем в Ваню, переходя к замечательной истории про то, как Ваня заявился в квартиру Мирона с утра. Эту часть Ваня осознанно пропустил. Андрей говорил и говорил, с Мирона резко перешёл на собственное творчество, и Ваня встрял в монолог: никак не мог упустить такую тему. Андрей, уже не отрываясь, смотрел на Ваню, а Ваня, превращая монолог в диалог, таскал сигареты, и Андрей неизменно протягивал ему зажигалку, хотя Ваня мог и сам. Андрей курил меньше и больше трепался, а пачка через какое-то время и вовсе перекочевала поближе к Ване, и Андрей ничего не сказал, лишь про очередную свою песню вставил реплику. Купажирование после проводили они вместе — Андрей куда-то закинул недопитую текилу, а найти не получалось — и из кухни как-то незаметно перебрались в тёмную комнату. Ваня сидел, опирался на кровать и пил коньяк, передавая бутылку Андрею. И говорил ему о том дерьме, что происходило у него в голове на протяжении долгих нескольких месяцев. Месяцы Ваня принципиально не считал, а Андрею нахер не сдалась конкретная дата: он на рассказ Вани кивал и расспрашивал, и у Вани гной, который ещё оставался внутри, выходил со словами и с повышением голоса. Ваня почти кричал, сжимал кулак и стучал по полу, и соседи Андрея стучали ему в ответ по батарее. Ваня ведь ни с кем не мог этим поделиться, а сейчас выкладывал и выкладывал Андрею факт за фактом. Андрей лежал головой на его плече, и Ваня не отстранялся. Андрей смотрел куда-то на стену — Ваня заметил, что Андрей в принципе любил смотреть на стены, в стены, и, видимо, и через стены — и вставлял в нужные моменты пару слов. Словесный понос кончился у него четверть бутылки назад, и пил коньяк Ваня в полном одиночестве, потому что Андрей — удивительное дело — отказался и предоставил Ване полнейшую свободу действий. Ваня выпил и за Андрея, и за полнейшую свободу действий, и за удивительное дело, а Андрей полез к нему. Поднял голову с плеча, повернулся и полез. И поцеловал: смазано и быстро, а затем с чувством выполненного долга отключился. Ваня посмотрел вниз, на развалившегося на нём Андрея, и потянулся за бутылкой, в процессе пытаясь отыскать в себе чувство неправильности или ещё какую дрянь, которая бывает, когда тебя целуют бывшие бывших, но ничего не отыскивалось. Ваня запил поцелуй, закашлялся и выдохнул. Купажирование, конечно, ничем хорошим не закончилось, зато Ваню позвали на вторую пьянку. Ваня обещался быть как только, так сразу. Вот воскреснет — и опять составит Андрею компанию, а пока трупы пить не научились. Андрей хлопнул его по плечу и отправил домой: отлёживаться и размышлять о том, до чего Ваня докатился. Ваня докатился до дома, докатился до собственной кровати и послал нахер все размышления. Голова болела, зато там было потрясающе пусто и чисто. Следующий раз, так уж получилось, состоялся нескоро, зато Ваня познакомился с трезвой стороной Андрея — хотя не мог утверждать, что сторона всегда была трезвой при их общении. Андрей писал часто, много и порою всякую ерунду. Ваня читал. Ваня читал и думал, что альтруизм завёл его в какие-то странные дебри, и лучше бы ему не знать, куда этот альтруизм заведёт дальше. И Мирон писал. Ему Ваня отвечал теперь более дружелюбно. И сообщения читал полностью, и вникал даже, но встретиться всё ещё не хотел: боялся во второй раз разбить нос Мирону. Второй раз планировали выпить у Вани, но пьянка свернулась, не начавшись: Андрей приволок щенка. Ваня открыл дверь и очень удивился тому, что Андрей решил взять в их междусобойчик третьего. Щенок был мокрым, плачущим и страдающим, и Ваня развернулся и пошёл за курткой: щенка так оставлять было нельзя. И Андрея с щенком — тоже, правда, Ваня так и не понял, почему Андрей притащил его именно к нему, а не сразу в клинику. Андрей держал щенка осторожно, пока ждал Ваню, и Ваня спросил: — Ты где его нашёл вообще? — В твоём дворе, — незамедлительно отозвался Андрей. — У него лапа сломана, кажется. Лапа сломана не была, но и без неё были проблемы из-за жизни на улице, и Ваня, пока они ждали в холле клиники, всё пытался придумать, куда девать щенка. Андрей отказался его брать, отказался с сожалением и страшно грустными глазами: ему было некуда, а хозяин категорично был против животных. — Я собирался пристроить, ты не думай, — уведомил Андрей, и Ваня задумчиво сощурился. — Поспрашиваю у своих, может, кто заберёт. Ваня поспрашивал тоже: написал всем друзьям-знакомым, и Мирону сообщил, но пока никто не отвечал. Щенка они оставили на ночь в поликлинике, и смутность в Ване подозревала, что первое время щенок будет жить с ним. Ваня почти смирился с этим фактом и где-то внутри себя даже начал придумывать щенку клички. В голову лезли дурацкие, те, с которыми собаку потом стыдно искать будет по району, если убежит, и поэтому Ваня обратился за помощью к Андрею. — Назови Сколопендрой, — предложил Андрей, причём предложил на полном серьёзе. Ваня опустил руки на руль и расхохотался. Расхохотался глухо, с сухими всхлипами: это было так бредово, так странно, и походило больше на какой-то дурной сон, где бред перемешивался с реальными личностями. Но Ваня сидел в машине, подумывал назвать щенка Сколопендрой, а рядом Андрей делал очень умудрённый вид и очень спокойное лицо, чтобы Ваня точно поверил и прислушался к его совету. Ваня обернулся к нему, оглядел и опять расхохотался. Андрей положил руку на его плечо и рассмеялся в унисон. — А идея-то охуенная, — сказал Ваня после того, как научился снова дышать. — Так и назовём.