Сломанные крылья...

      Занавеска мерно качается. Жара. Воздух сжат. Артемий сидит, откинувшись на стул. Перед ним лежит бланк, так и неотправленных писем, которые надо рассортировать. Когда-нибудь. Не сейчас. Домой (как давно он стал называть это место домом?) идти не хочется. Не хочется ничего. Ему не нужна ничья жалость, а уж тем более от тех, кто много для него значит. Поэтому он сидит здесь. В месте, где его никто не будет искать. Сюда вообще, мало кто ходит. Встретить здесь кого-то в будние дни, сродни увидеть пингвина в Африке. Раньше это его бесило, теперь же помогало успокоиться. Нужно всё взвесить здраво, привести в порядок себя и свои мысли. Но как говорят чему не суждено случиться, не случиться, ибо его удачи судя по всему выбили зубы, причем с ядерного кулака Толика, со всего размаху. Иначе как объяснить то, что обычно хранивший скорбное молчание колокол зазвонил, а посреди комнаты материализовался Маслов? Артемий чисто для вида начал сортировать письма, пока незваный гость, облокотившийся на стол, смотрел на него. Личное пространство? А, не, не слышали. В конечном итоге Артемий не выдержал:       — Что. Сижу на работе, занимаюсь работой. Нет. Побег не замышляю. Хотя ребята вполне возможно. Вопросы есть?       — Ты чего так заводишься? Я тебе вот варенье, яблочное. Ты конечно вчера задал жару, думали откинешься ненароком.       Артемию стало даже как-то стыдно, всё-таки человек, пусть даже и Маслов, беспокоился о нём. Он провел рукой по волосам, стараясь унять непрекращающуюся головную боль. На стол с грохотом приземлилась большая банка варенья. Ему хотелось рассмеяться. Яблочное. У него на них аллергия. Как насчёт наесться их до анафилактического шока? Хотя нет. Нельзя. Лучше отнести Дэну, он любит варенье. Наверное даже улыбнётся во все зубы и поблагодарит, искренне и весело, на что он, Артемий, скажет что-нибудь про него плохого, но тот не обидеться, друзья привыкли к его вечно меняющемуся настроению.       — С тобой всё хорошо? — Маслов, до этого видимо говоривший что-то другое, резко перевернул тему, заставляя Артемия напряжча — Ты всё ещё бледный. Ты это, если не можешь, то иди домой отлежись. Я ж не изверг, чтобы больного человека заставлять работать.       — Всё хорошо. Спасибо за варенье. Мне правда приятно. Но я пожалуй останусь на работе.       — Больной. Кто же в здравом уме на работе останется, если можно отлинять. — Маслов коснулся лба москвича, неодобрительно цокнув — Точно заболел. У меня нет времени с тобой возиться. Я тебя домой отвезу, ты ляжешь и только попробуй мне там встать, самолично потом к кровати привяжу! Ты нужен Родине живым и здоровым.       На его слова Шнайдер лишь неопределенно кивнул, не особо вдаваясь в смысл слов, сказанных полицейским. В какой-то момент ему снова стало всё равно. Наверное это плохо… Или всё же хорошо, кто знает. Он сел в уазик, прижимая к себе банку с вареньем, и уставился в окно.

Flashback.

      Сегодня на улице целый день лил дождь. Он смотрел на небо из крохотного окошка восьмиэтажки, и мечтал, что когда-нибудь он свалит из этого гребаного крысятника навсегда. Не важно куда. Главное подальше отсюда. Он заберет с собой Любу и маму и их жизнь наконец наладится. Они смогут нормально зажить и без него. От двери донеслось мозговыносящее скрябонье. Мозг сразу провел нелицеприятную параллель. Отец не может попасть в замочную скважину, значит он в стельку пьян, если он в стельку пьян, это значиит, что он его побьет. Так было, есть и будет всегда, этому не суждено кончиться. Дверь со скрипом открывается, но мальчик не трогается места. Смысл? Он всё равно найдет. Тем более чем дольше прячешься, тем сильнее и побьет.       — Артём. — раздается хриплый, грубый голос, — Где ты, блядское отродье! Принеси пожрать.       Артём спускается с подоконника, покорно выходя к отцу. Он направляется к пустому холодильнику, в котором еды не водится уже лет последние лет пять, и достает оттуда тарелку вчерашней солянки, ставит её на стол. Всё это время, взгляд отца пожирает каждое его движение. Он чувствует себя маленькой букашкой, которую прямо сейчас прибьют газетой. Отец принюхивается к супу и морщится:       — Ты называешь это едой, Артём.? — как же его бесит собственное имя, кажется, что аж сейчас от него стошнит.       — Да. — искренне отвечает он, по крайней мере в его животе со вчерашнего дня, кроме корки серого хлеба вчера ничего не было.       — Ах так значит, ну тогда сам и ешь это. — говорит отец, прежде чем схватить юнца за край волос и со всего размаха приложить его в тарелку. Хруст ломающихся хрящей, уже не режет уши, солянка стекает по лицу, а Артём старается ловить воздух ртом, ибо нос сломан. Но опомниться ему не дают времени, так как он уже летит сначала в стену, потом на пол, а что было после, мальчик старался не вспоминать. Последнее, что он помнит, это злое:       — «Сукин ты сын!» И вслед его тихое:       — Как иронично, что я твой сын.       А потом наступила темнота. Надежда на то, что что-то в его жизни изминтся умирала, медленно-медленно гния в подвалах его души.       12.06.14. В травматологию поступил мальчик лет 14, гематомы по всему телу, сотрясение первой степени и следы от асфиксии

***

      — Вставай! — вывел Артемия из раздумий голос Маслова, — Дома спать будешь.       — Да, хорошо. — отвечает он, вылезая из уазика.       В этот момент, к их дому приблизилась женская фигурка в шикарном сарафане.       — Ну, привет, мой дорогой братец. - она улыбается во все зубы, но улыбка выходит кривой и до безобразия чужой, после чего вообще переходит в тонкую линию плотно сжатых губ, - Надеюсь, обойдемся без прелюдий.