Катехизис

      — По кой бес тебя туда понесло, а?! Нет, ты куда пошел! С кем я разговариваю, окаянный?! — Женщина невысокого роста в рясе пыталась ухватить изворотливого мальчика и наказать за непослушание и дерзость. Тесная комната быстро наполнилась обломками старой мебели, а воспитанник продолжал выматывать монахиню, прыгая из одного угла в другой и выкрикивая заученные наизусть строки:       — Тогда, пустых не тратя слез, В душе я клятву произнес: Хотя на миг когда-нибудь Мою пылающую грудь Прижать с тоской к груди другой, Хоть незнакомой, но родной. — Кричал он, иногда промелькивая так близко от монахини, что она могла бы его остановить, если бы была чуть более поворотлива. — Ишь чего вздумал, грудь ему подавай! А ну, встал ровно! — Увы! теперь мечтанья те Погибли в полной красоте, И я как жил, в земле чужой Умру рабом и сиротой!       Максим был рожден в снежный мартовский день в стенах женского монастыря и рос до 10 лет под присмотром уже ныне покойной матушки Евдокии. Именно она наставила его мать не отказываться от возможности родить. «Как же я могу, – рассуждала Светлана, – у меня ничего нет. Дома не принимают, своей квартиры нет, зарплаты на себя даже не всегда хватает... с ребёнком совсем некуда деться будет». Но Евдокия не уставала повторять: «Ты не для них рожаешь, а для любви. Подрастет, во всём помощь будет, вот увидишь, нельзя идти на грех только потому, что сейчас в жизни сложности. Так надо, значит, Господь всё видит и вас не оставит. И я не оставлю». Позже, вопреки всем порядкам, Евдокия оставила появившегося мальчика среди женщин и добилась места для него в монастырском приюте. Мать же немедленно вернулась к работе медицинской сестры в городской больнице, стремясь скорее обрести стабильность и возможность продолжить воспитание оставленного сына. Несколько лет она жила одной мыслью о дне, когда снова увидит его. Даже короткие встречи были под строгим запретом и могли обратить в прах все старания Евдокии. Все планы нарушила внезапная смерть монахини. Она упала замертво от перетружденья во время послушаний на глазах у Максима, после чего он отказался говорить с окружающими на долгие годы. Как ни торопилась его мать заработать на самостоятельную и приемлемую жизнь для них с сыном, даже вновь увидеть его она больше не смогла. Игуменья распорядилась не пускать на территорию женщину, заверив всех, что это одержимая умалишенная посланница самого дьявола. Светлану Нилову выводили под руки от стен монастыря, вышвыривали за ворота служители-охранники, вызывали даже сотрудничающую с церковными служащими полицию и угрожали расправой. Два года она ежедневно приходила с просьбами, а позже и требованиями, отдать ей Максима. Но ответ был один: никаких мальчиков здесь нет и быть не может. Никаким документом она не могла подтвердить рождение Максима, кроме печати в паспорте. Свидетельство хранила Евдокия, а как та умерла, и вовсе стало невозможным достать его – игуменья прятала любые удостоверения личности обо всех жителях монастыря в своём личном сейфе.       От посещения общей школы Максим был отстранён, но, несмотря на это, не перестал с пристрастием читать припрятанные Евдокией книги и учебники в свободное от послушаний и служб время. Их было не так много: в монастыре была запрещена любая литература, кроме православной. Нашлось, тем не менее, аж несколько руководств по освоению языка жестов – их мальчик почти не выпускал из рук первое время после потери Евдокии. А в целом, Нилов с жадностью осваивал всё, что было в его распоряжении, лишь бы только отвлечься от устоев заведения, в котором он жил. Он бы никогда не назвал это место домом Бога, слишком уж хорошо знал здешние порядки и людей вокруг. Его молчание закончилось самым неожиданным образом для живущих в монастыре.       По окончанию послушаний монахиня Екатерина, которой игуменья лично поручила воспитанников, проверяла выполненную ими работу и, по устоявшейся привычке, беспричинно, но быстро вышла из себя. — Господи, за что нам такое! Из-за тебя ведь, бес, сестра Евдокия слегла и не встала, царство ей небесное! Как только ты появился, всё наперекосяк пошло! Твоя мать нас тобой прокляла, алкоголичка несчастная! — Вопила Екатерина, то и дело поднимая руки к небу. Но за своими бурными эмоциями женщина и не заметила, как за спиной застыл проклинаемый воспитанник. Максима трясло от злости и обиды: он терпеть не мог, когда речь заходила о его матери. Он стиснул зубы до боли в челюстях, стараясь не поддаваться эмоциям. Сердце билось с бешеной скоростью, из-за чего тело бросало то и дело в жар. Дыхание стало громким и прерывистым, а карие глаза почернели и заблестели от накативших удушающих еще больше прежнего слез. Екатерина хотела повернуться к воспитаннику и со всей силы треснуть его любым предметом по затылку, но Максим оказался быстрее: он в одно мгновенье сжал локтевым суставом шею монахини сзади, и, не ослабляя хватки, стал наносить ей удары один за другим второй рукой. Ему казалось, что благодаря нескольким слоям жира под рясой она совсем ничего не чувствует. Да и сил у него было не так много, постоянное недоедание давало о себе давало знать постоянной слабостью во всём теле. Монахиня захрипела и закашлялась, а Максим только больше сжимал её горло, как вдруг из него вырвался истошный крик:       — Заткнись! Заткнись, скотина! Я вас всех ненавижу! Вы все сдохнете! Он орал прямо на ухо Екатерине, не переставая её душить. Наконец, он совсем выбился из сил и монахиня, воспользовавшись моментом, скинула его с себя, быстро отшвырнув в сторону. Убегая, она хрипела во весь голос, пытаясь привлечь как можно больше внимания сестёр:       — Господи помилуй, одержимый! На помощь!