Она

      Самый тревожный звонок, когда-либо поступающий на белый смартфон. «Предынсультное. Увезли в неврологию. Отказывается от госпитализации. Забирай.»       Домой-значит-домой. За целый год это отпечаталось под затылочной костью так, что не сотрешь.       Подписав бумаги, медленно переставляя ноги, она вышла на парковку, достала из рюкзака с десятком значков ключи от машины и упала на пассажирское сидение, вытянув ноги вперед, нервно куря крепкие сигареты одну за одной, зажимая их между большим и средним пальцами.       Она не помнит, как оказалась на кровати. Как они доехали? «Лера же не умеет водить!»       Боль осколками режет виски, встает пеленой перед глазами. Ей бы сейчас дотянуться до пузырька на тумбочке, высыпать все таблетки в рот, но… Она только сворачивается клубочком, цепляясь за голову. Жалобно скуля, как побитая собака.       Заботливые руки укутывают ее в одеяло, обнимают, гладят по русым волосам, перебирают хрупкие косточки на спине, усыпляют.       А на утро она слышит самые страшные слова: «месяц».       И буря взрывается, разбивая кружку, колотя кулаками по всему, что попадется под руку, кроме комочка тепла, что ловит ее в свои объятия. Буря затихает. Она плачет, срываясь на сдавленный крик. Работу никто не может отнять. Она умрет без вечных скальпелей-зажимов-дренажей. Без стерильности.       «Потерпи. Лучше вылечиться. Я не хочу, чтобы ты там подохла, спасая кого-то, кто тебя через месяц и не вспомнит»       И она снова спит, подрагивая всем телом, бесконечно благодарная кому-то за комочек счастья, лежащий на её плече.

***

— Хочу, чтоб небо было синее-синее и ты. И больше ничего, — она лежит в белой палате. Сапожник без сапог. И мечтает вырваться из очередного круга ада. И свалить. Далеко и надолго.       А голубые глаза светятся от счастья. «Живая…», и губы все шепчут: "уедем, устрою, все сделаю».       

      «Растворюсь в тебе без остатка.»

      Самое худшее уже давно позади. А на ее теле появятся новые татуировки. На память.