Небесный глазок

Борис Щербина стоял за кулисами и готовился к докладу, привычным движением руки поправляя галстук. Доклады, выступления, заседания – это всё была его стихия, в которой он провёл сорок лет, поэтому он совершенно не волновался. Всё под его контролем, всё всегда будет под его контролем, здесь – так точно, в таких залах заседаний, как тот, что ожидал сейчас его выступления. Судьба помотала его неслабо по городам и весям, и даже к этому он привык – политика не терпит слабонервных. Будь это Кремль, Тюменский обком или вот как сейчас, какой-то Оренбургский управленческий пункт – везде Борис Щербина, красноречивый, осанистый, блистательный, сколько бы ему ни было лет. Его доклад, как и всегда, скрупулёзно проверен от и до им лично, несмотря на то, что в его создании принимала участие целая команда знающих людей. Щербина не допускал халтуры. И за это его выступления ценились, даже нередко производили фурор. Наверное, по этой причине его доклад поставили последним. Осталось только дождаться своей очереди. Суббота, раннее утро, когда все ещё спят, а Партия бдит, бдит за счастье Советского Союза – что может случиться?.. Раздались аплодисменты очередному докладчику. Ещё пара человек, и выступит Щербина. И доклад завершится бурными овациями и... Из-за портьеры, где находился телефон для срочной связи с Кремлём, выглянул личный помощник зампреда – Мотовилов. Человек, прошедший с ним огонь и воду, сведущий во всех возможных политических интригах, сейчас он выглядел бледнее обычного. Даже чуток испуганным. Борис сразу загривком почуял неладное – не может такой стреляный воробей, как Мотовилов, испугаться чего-то. – Борис Евдокимович, Вас к телефону, – негромко сообщил он. – Николай Иванович, сказал, что срочно. Николай Иванович, Рыжков, значит. Кремль на проводе. Щербина кивнул и прошёл за штору. – Щербина! – твёрдо отрапортовал он в трубку. – Борис Евдокимович, срочно вылетайте в Москву и направляйтесь во Внуково-2. Там Вас ждёт спецрейс и дальнейшие указания. Вылет в 14.00. – У меня доклад, Николай Иванович. – Отменяйте. Отменяйте всё, Вы глава комиссии по ликвидации аварии. – Авария? – ЧП на Чернобыльской АЭС. Ситуация до конца неясна, но... – Товарищ Рыжков, Вы могли бы сами возглавить эту комиссию, у Вас вполне достаточно опыта. – Нет... Поверьте. Это должны быть Вы. Отменяйте всё, прилетайте. Комиссия будет с Вами в полном составе во Внуково-2. Щербина по тону Рыжкова понял, что тот что-то не договаривает. Похоже, ему было известно больше, чем можно было сказать по телефону, и он боится того, что уже узнал. Боится, поэтому возглавлять комиссию не хочет, уповая на закалку и железную волю зампреда Кабмина. Так-то оно так, Щербине, может, и достанет воли и смелости для подобной миссии, но... – Товарищ, я хоть и был десять с лишним лет министром энергетики, всё же моя специализация – нефтегазовая промышленность. Я совершенно не разбираюсь в атомной отрасли. – Не о чем волноваться, с Вами будут крупнейшие учёные-ядерщики. Я... У меня уже есть целый список, правда, к сожалению, большинство из них в отъезде в связи с близящимся Первомаем. Но Вы не беспокойтесь, я добуду Вам надёжный тыл, в конце концов. Я знаю, как это важно для Вас, и для всего Союза – Вы привыкли полагаться на научное знание. Главное, прилетайте. Без Вас никак. – Понял. До скорого, Николай Иванович. Щербина положил трубку и обречённо вздохнул, проведя рукой по лицу. М-да. Ситуация была из ряда вон. Такая спешка могла означать, что случилось что-то действительно серьёзное – или Кремль как всегда, перепаниковал и раздул из мухи слона. Горбачёв... Не то, чтобы Борис не любил Горбачёва или не признавал его, но с опаской относился ко всяким его политическим новшествам и общей нервозности его характера. Интересно, Генсек в курсе подробностей этого ЧП? Если да, то он вполне мог перегнуть палку, лишь бы, лишь бы не ударить в грязь лицом. Никто не хочет, чтобы всякие там аварии подрывали его авторитет, особенно когда он едва заступил на пост главы государства. Но приказ есть приказ. Значит, сегодня Оренбург не услышит легендарного Щербину. – Готовь машину и предупреди всех, что меня не будет. Давай-давай, не рассусоливай, – обратился он к Мотовилову. Помощник побледнел ещё сильнее, но не стал возражать и разводить ещё больше паники, а просто развернулся на каблуках и исчез. Всё-таки толковый был помощник, не зря Борис его выбрал. Сам Борис ещё раз снял телефонную трубку и набрал домашний номер. – Алло! – раздался женский голос в трубке. – Рая! Ты почему опять на ногах? – возмутился Борис, услышав голос жены. Вообще-то он должен бы быть рад. Какие бы там аварии ни происходили, а его жена всё так же снимает трубку, как и раньше... Вот только как раньше никогда не будет. – Что мы говорили с тобой по этому поводу? – Боренька, да я тут ничего... Пыльно дома, вот я и подумала... – Люсю бы попросила. Рая, немедленно ложись и отдыхай. И позови Юру, – Щербина попытался смягчить свой тон: да, он волновался за её здоровье, но выражать своё волнение ему всё же бы стоило подобрее. – Позови к телефону. – Хорошо-хорошо, Боря, позову. – А сама ложись. Пожалуйста, – заставил себя ещё раз повторить Борис, максимально ласково, хотя настроения на сантименты совершенно не было. В трубке раздались голоса и шорохи, и вскоре на том конце зазвучал заспанный голос сына. – Привет, пап. – Юра, мне очень нужна твоя помощь. Меня срочно вызвали в Москву. Встреть меня во Внуково, мне нужны вещи для длительной командировки. Костюмы, рубашки, смену белья... Лекарства... И проследи, чтобы мама не протирала никакую пыль, ей-богу! – в конце Щербина всё-таки не сдержался и рявкнул. – Пап, ты же её знаешь. Упрямее тебя иной раз. – Юра, чёрт возьми! Так сложно поухаживать за матерью? – эти новости о ЧП кого угодно выведут из равновесия, особенно когда такая неопределённость, когда находишься вдалеке, в ожидании подробностей... Становишься главой комиссии, совершенно не разобравшись, что же там произошло. – Ладно-ладно. – Во Внуково, через часа полтора. И не опаздывай, мне оттуда сразу двигать во Внуково-2. – Понял. – Ладно, до встречи. Люде привет. – Передам. *** Погода словно издевательски насмехалась над своими политическими деятелями: такие деньки стояли благодатные, тёплые, солнечные, что абсолютно не верилось в то, что где-то в это самое время происходит какое-то таинственное ЧП, детали которого или неясны, или настолько ужасны, что не обсуждаются по телефону. Так или иначе, к моменту прибытия в Москву Щербина находился в крайне несвойственном ему нервозном состоянии, и даже хорошая погода его нисколько не радовала. Во Внуково было оживлённо-многолюдно, время подходило к полудню, и, перейдя с самолёта в аэровокзал, Борис принялся высматривать в толпе встречающих Юрия. С того момента, как тяжело заболела Раиса, прошло уже почти девять лет, а работы у видного политического деятеля и по совместительству её мужа, не только не убавилось, но даже прибавилось, поэтому молодые Юрий и Людмила стали правой рукой Бориса Евдокимовича, когда он сам не мог обеспечить ей должные уход и заботу. По правде сказать, «молодые» сами давно уже были за сорок, но Щербина звал их так по привычке. А Раиса умирала, и все понимали это. Такая крайняя форма диабета уже ничем не купируется. Борис иногда с содроганием думал – каково это, умирать вот так медленно, гнить заживо, когда каждый день на затылке ощущается дыхание смерти... Ну уж нет. Лучше умереть в бою, когда осознание приходит мгновенно, и жизнь тут же обрывается. Или, ещё лучше, как в некоторых историях: жил-был здоровенький да крепенький, раз – прилёг вздремнуть, и всё. И отошёл в мир иной. Борис надеялся, что эта история была про таких как он. Сохранить к шестидесяти семи годам крепость духа и тела, подтянутость и гераклово телосложение не каждому даётся. А значит, с ним точно так и будет. И всё же, смотреть на страдания доброй женщины невыносимо. Щербина, правда, понимал, отчего Раису приходится поганой метлой в постель загонять: она сама устаёт от своей немощности. Ей хочется хоть иногда, хоть в чём-то быть полезной. Она привыкла за годы их супружества постоянно что-нибудь да делать, помогать и заботиться, иногда даже чересчур – Бориса, как человека сильного и самостоятельного, прошедшего войну, освоение Сибири и огромное количество «кабинетных» инстанций, её опека порой раздражала. Он часто повторял: «Рая, тебе не нужно мне ничего доказывать. Хватит носиться со мной, как курочка Ряба с золотым яйцом». Раиса Павловна, конечно, не возражала, только улыбалась так ласково и понимающе, как будто знала что-то такое, чего Борис сам о себе не знал. Чушь! – Боренька! Боренька! Привет, дорогой! – внезапно услышал Щербина. Он обернулся и едва сдержал раздражённый рык – через толпу к нему семенила Раиса собственной персоной с тяжёлой спортивной сумкой наперевес. – Рая?! Ты с ума сошла, скажи мне на милость?! Я Юру просил мне помочь – не тебя! – Да мне несложно, милый, я целыми днями лежу и так, в потолок глядя или в телевизор, а Юра на работу ходит, дай хоть сегодня отдохнуть ему... – Тебе нельзя таскать тяжести! Припёрлась в такую даль! Рая, что по-твоему, я буду чувствовать, если тебе станет хуже?! – Борис забрал у жены сумку, возмущённо раздувая ноздри. – Вот что теперь делать, я и старую сумку хотел с ним отправить домой. – Так давай мне, в чём дело... – Ага. Товарищ Мотовилов! – крикнул он помощнику. – Посадите к моему личному водителю Раису Павловну и доставьте её ко мне домой. – Борис Евдокимович, Ваш водитель должен сопровождать Вас на рейс во Внуково-2, он уже ждёт, – с сомнением отозвался Мотовилов. – Он не успеет... – Пусть едет с Раисой Павловной ко мне домой, – не повышая голоса повторил Щербина, но от металла, проскользнувшего в его интонациях, Мотовилов мгновенно похолодел. Он знал этот тон: спорить в такие моменты с зампредом было бесполезно и даже опасно. – Мы доберёмся в аэропорт сами. Поймаем такси. Да хоть на своих двоих, марш-броском! А свою жену я не могу доверить никому. Пусть проводит её до двери. Выполняйте! Помощник скрылся за дверями аэропорта, оставив чету Щербины наедине (насколько возможно быть наедине в куче народу). Борис обернулся к жене с тяжёлым вздохом, говоря себе: «Надо её поцеловать что ли, чтоб загладить свою грубость. Нервы ни к чёрту стали!» Вздохнул, призвал всю волю, чтобы не зажмуриться и... Наткнулся на ту самую улыбку, раздражающе понимающую, чуть ли не снисходительную, которая отбила тут же всякое желание как-то Раису Павловну задабривать. Бориса всегда так доводило до ручки поведение людей, которые думали, что хорошо его знают, что хотелось их тут же осадить на месте, но... Это же не какие-то там чужие люди, это же жена, вроде как... А всё равно спокойно реагировать невозможно. – Езжай уже. Всё будет хорошо со мной, – пропела Раиса, не прекращая улыбаться, похлопала его по плечу, словно не жена, а боевой товарищ, и последовала за Мотовиловым на выход. *** Уже в такси на Щербину снова напало уныние пополам с самоедством. Тьфу ты, подумал он в сердцах, ну что за муж такой, на больную жену накричал, ещё и не приласкал под конец. А она смотрит, так смотрит и улыбается, чёрт возьми, ну что могут значить эти улыбки, эти проникновенные взгляды? Что, ну что такого можно ещё увидеть в таком, по сути, обычном и правильном человеке, как Борис Щербина? Наверное, как любящий муж, он должен бы всячески Раисе сочувствовать. Должен переживать о состоянии её здоровья гораздо сильнее, чем он переживает сейчас. Наверное, любящего человека должно от знания того, что такое творится с одним из самых близких, просто напополам разрывать от боли, но Борис этого совершенно не чувствовал. Чувствовал он, скорее, только досаду, от того, что она умрёт относительно молодой, и злость на самого себя, что он не может себя заставить даже расстроиться как следует. Иногда, в худшие моменты жизни, Борису даже казалось, что с уходом из жизни жены наступит облегчение, потому что смотреть, как она мается, и мучиться от того, что ты мало того, что ничем помочь ей не можешь, так ещё и не переживаешь как следует, порой бывало невыносимо. А теперь ещё и ЧП какое-то невнятное, сил и времени на жену опять (как обычно!) не останется. Разница в девятнадцать лет, раннее замужество для неё, и поздняя женитьба – для него... Симпатия, переросшая в недолгую страсть, жизнь по привычке и умение находить друг для друга компромиссы, возросший до небес статус образцового партийца, и, само собой, замечательный сын, родившийся у них – вот и всё, чем было их супружество. А, впрочем, чего ещё надо? Разве не все так живут? Разве не заводят семьи, потому что это норма жизни и желание продолжить свой род на земле? Разве это не долг перед Советской державой, в конце концов? Два хороших человека, мужчина и женщина, прожившие вместе долгое время в относительном согласии, родившие и вырастившие детей – вот самое главное, чем являются семья и любовь. Всё же хорошо, чего ещё не хватает? Духовной близости, общности, крышесносной страсти? Любви? Что за чушь. Щербина был прагматиком. Он знал, что любовь – понятие расплывчатое и из разряда сантиментов, порой мешающих трезво смотреть на мир. А дружба между супругами – и вовсе бред, разве по-дружески спят друг с другом? Когда, кстати, они последний раз спали вместе – не просто как два солдата в одной постели, а хотя бы в обнимку, не говоря уже про секс? Да какой к чёрту секс для человека, который еле ходит? С тех пор, как Раиса заболела, Борис привык обходиться своей рукой – да и постоянного желания, съедающего изнутри, он никогда в жизни особо не испытывал. И возраст брал своё. Так что, по сути, всё было правильно. Всё как у всех и как всегда. Это просто авария, сказал себе Щербина, эта резкая рокировка выбила его из привычной колеи, вот он и разнюнился. Пора отбросить эти самокопания, ни к чему хорошему они не приведут, собрать мозги в кучку и настроиться на работу. – Борис Евдокимович, с Вами всё в порядке? – спросил Мотовилов, выдёргивая его из раздумий. – В полном. А что? – Вы выглядите задумчивым. – Да, мне интересно, что это за ЧП и чем всё обернётся. – Всё будет хорошо, товарищ Заместитель председателя. Там, где появляетесь Вы, всегда всё сразу налаживается. – Будем надеяться.