Небесный глазок

Валерий Легасов редко позволял себе залёживаться допоздна – он не любил скучать, да и работы у него всегда было порядочно. Отдых для него всегда значил смену деятельности. Но иногда бывали исключения, а исключения, как известно, подтверждают правила. Пять дней в неделю Легасов преподавал и занимался научными изысканиями в Курчатовском, а по субботам ездил на свою кафедру в МГУ – неблизкий свет по Москве, конечно, но для профессора это было в разы лучше, чем сидеть дома. Исключение он сделал в этот раз, собственно потому, что Университет в связи с близящимся Первомаем разом опустел: наиболее безынициативные разъехались по дачам, а особо патриотично настроенные репетировали парады, демонстрации, песни и тому подобное. Легасов сам не относился ни к яростным патриотам (хоть он и был партийцем и сыном идеолога, но как человек, влюблённый в науку, он не рвался из кожи вон, а на всякие парады и заседания смотрел скорее как на необременительную повинность), ни к любителям отдыха на природе. К тому же, ему стоило хоть раз в полгода хоть один день полностью проводить дома, с семьёй, ведь семья – это, как говорится, малая ячейка Партии. И надлежало в ней тоже иногда поддерживать порядок. А для этого стоило, опять же, хотя бы раз в полгода, поспать подольше, чтобы освежить восприятие, надеясь, что его Малыша догадается вывести на прогулку Алёша, а так же что сам Малыш не будет другого мнения и не придёт будить своего именитого хозяина прямо в постель. Не то, чтобы Легасов был против собаки в постели – тут больше, жена, конечно, лютовала; просто Малыш уже был размером с небольшого медведя, и ощутить на себе все четыре его лапы, боясь, что захрустят кости, было не самым желанным ощущением на свете. Благодатное утро субботы, когда даже за пса не нужно беспокоиться. Что может произойти, в Москве, в коттеджном посёлке для учёных, да и вообще в стране, объятой предпраздничной лихорадкой? Конечно, ничего особенного. Всё так же будут вращаться планеты вокруг Солнца, всё так же будет маршировать советский народ с красными транспарантами... Мир не рухнет, если один учёный однажды решит поспать больше пяти часов, особенно учитывая, как поздно он обычно ложится. Поэтому в десять утра он блаженно дремал, зарывшись лицом в подушку и отвернувшись к стене. И абсолютно не был рад, когда требовательная рука начала теребить его за плечо. Он отмахнулся от назойливого внимания, не желая просыпаться. – Легасов, чёрт возьми, тебя там к телефону! – раздался над ухом голос Маргариты. – Скажи, что я перезвоню, – пытаясь сохранить туман блаженной дрёмы и снова погрузиться в него, пробормотал Легасов. Но жена не отставала – продолжала трясти его за плечо, а когда она плюсом называла его по фамилии, это значило, что она была очень сердита. Или до крайности взволнована. Или и то и другое. – Да проснись ты уже, там тебе из Кремля звонят! Из Кремля? Валерий поднял заспанно-недоумённый взгляд на Маргариту. Её красивое лицо было искажено тревогой пополам с раздражением, как и предполагал Валерий, а менторский тон, которым она произнесла «Кремль» не оставлял сомнений по поводу её серьёзности. Он встал, нацепил очки, поправил майку, словно его могли увидеть по телефону и, отпихнув замершую жену с дороги, вальяжно прошествовал в прихожую. Кремль, тоже мне. – Алло, – чуть сиплым спросонья голосом поприветствовал учёный. – Доброе утро, Вы профессор Легасов, первый заместитель директора Института ядерной физики имени Курчатова? – говоривший на том конце провода был прямолинеен и произносил слова поспешно и даже громковато, отчего Легасов недовольно поморщился. – Доброе утро, да, это я, а что собственно... – Меня зовут Николай Иванович Рыжков. Вы включены в состав комиссии по ликвидации последствий аварии на Чернобыльской АЭС, что-то произошло в четвёртом энергоблоке,и Вам предстоит это выяснить. Вы же специализируетесь на ядерных реакторах? – Да, на реакторах типа РБМК-1000, а что за авария? – Подробности нам неизвестны. Для их выяснения прошу Вас сегодня в 12.30 быть во Внуково, Вас встретят и доставят во Внуково-2, откуда в 14.00 вылетает спецрейс со всей комиссией на Чернобыль. Легасов приосанился. Дело принимало крутой оборот. Раз Кремль вот так, в срочном порядке, собирает комиссию и сразу бросает её к месту происшествия, должно быть, это максимально серьёзно. – Товарищ Рыжков, всего один вопрос. С места ЧП докладывали о радиационной обстановке? – По последним данным было 3,6 рентген в час. – Это очень плохо, – резюмировал Легасов. – Прошу Вас, только не распространяйте панику. Руководство намерено держать работу комиссии в секрете, пока не будут выяснены все подробности происходящего. Валерий был не дурак – он прекрасно это понимал. Не зря столько лет бок о бок провёл со своим отцом. – Я Вас понял, товарищ Рыжков. До встречи во Внуково. – Нет-нет, профессор Легасов, мы с Вами не встретимся. Комиссией руководит Заместитель Председателя Кабинета Министров Борис Евдокимович Щербина. Валерий улыбнулся помимо воли: конечно, вся страна знала этого великолепного политика, всегда уверенного и деятельного; о нём ходили слухи, что он мог достать всё, чего бы люди не попросили, если это было для дела. Сам Легасов дважды пересекался с ним на заседаниях по улучшению энергетической отрасли за счёт передовых научных изысканий, и один раз даже сподобился рукопожатия и скупой похвалы за свой краткий доклад. Позже Легасову объяснили, что слов похвалы от Бориса Щербины вообще редко кто дождаться может даже при длительной работе с ним, а уж незнакомый учёный, всего лишь выступивший на заседании – и подавно, поэтому Легасов, по сути, удостоился большой чести от этого невероятного человека. – Хорошо. Тогда я пойду собираться? – переспросил учёный. – Да, профессор Легасов, не опаздывайте. И соберитесь как в длительную командировку, на всякий случай. Положив трубку, Легасов чертыхнулся. «Как в длительную командировку, на всякий случай...» Ну-ну. Дело труба. – Ну что, надеюсь, тебе присудили какую-то награду, – немедленно вырвала его из мыслей Маргарита, причём таким тоном, будто в противном случае муж сам должен был выпросить награду, почёт и уважение. – Иначе зачем такая спешка напрямую из Кремля, что тебе даже в субботу утром нет покоя? Казалось, с её слов, Легасов сам виноват, что высокие чины так срочно нуждаются в общении с ним. – Нет, меня вызывают в командировку. На... Одной из атомных станций авария. И меня попросили выяснить, что именно за авария. – И как ты это сделаешь? – Придётся туда поехать. Пойду сумку собирать, – обречённо вздохнул Валерий. Вот тебе и выходной в кругу семьи, хмыкнул он про себя. – Так, стоп, не поняла, – Маргарита Михайловна упёрла руки кулаками в бёдра, входя в свой профессиональный образ школьной учительницы. – На какой-то там атомной станции авария, и ты туда едешь? – Приказ из Кремля, – пожал плечами Валерий. – Ты с ума сошёл! Перезвони и скажи, что ты никуда не едешь! Немедленно! – Дорогая... – Легасову пришлось сжать зубы, чтобы не ответить то, что первое пришло на ум, прежде чем продолжить в максимально ровном тоне. – Это не только приказ из Кремля, это мой долг перед Родиной. Если они хотят, чтобы я там был – я там буду. – Авария на атомной электростанции! – повторила жена драматическим голосом. – Что они там, без тебя не справятся? Да там в любом случае будет куча человек! И там же может быть опасно! Ты спрашивал про радиационный фон, значит, ты подозреваешь нечто плохое! А ты о семье подумал? Что будет с нами, если вдруг с тобой что-то случится? А? Валера? То, как прозвучало его имя в устах жены, заставило его стиснуть зубы ещё раз, чтобы не сказать лишнего. Пытаясь отвлечься от назойливого внимания Маргариты, он достал из шкафа кожаную потрёпанную сумку и стал рассеянно оглядывать комнату, пытаясь решить, что взять с собой. Разум уже начинал потихоньку паниковать, и Маргарите очень невовремя пришло в голову подогреть эти неприятные опасения. – Где Малыш? – спросил Валерий, пытаясь отвлечься от мыслей об аварии. – Где Малыш?! – ещё яростнее переспросила супруга. – Даже не спросишь, где сын? С твоим Малышом как раз Алёша и гуляет. А ты даже за пса волнуешься больше, чем за сына! Со своим псом проводишь больше времени, чем с семьёй!.. Легасов собирал вещи, стараясь не обращать внимания на речи жены. Он знал, что если она заведётся, то может быть невыносимой, и ненавидел себя за то, что не умел успокоить её, не мог смягчить, что ему не доставало любви, и нежности, и сочувствия для собственной жены, для человека, ближе которого нет... Маргарита права, она должна быть для него на первом месте, а не Малыш, Институт или командировка на место происшествия. А он не делал со своей стороны ничего, чтобы это было действительно так. – Рита, я же предлагал тебе на концерт сходить на прошлой неделе, ты сама отказалась, – попытался он перевести тему разговора. – Легасов, прекрати притворяться бесчувственным чурбаном! – в сердцах крикнула Маргарита. – Я же знаю, что ты не такой, чёрт тебя дери! Ну ладно, хочешь по-своему, как обычно, валяй, хозяин-барин! – на этом она ушла на кухню, хлопнув дверью, и внезапно наступила тишина, звенящая и неуютная. Легасов продолжил собираться с нарочито невозмутимым видом, стараясь не думать ни о ЧП, ни о словах Маргариты, но в его движениях стала сквозить крайняя нервозность. Вздохнув, он глянул на часы: выезжать во Внуково, пожалуй, было рановато, можно было позавтракать, но есть совершенно не хотелось, равно как и не хотелось пересекаться сейчас с супругой. Он боялся всё-таки не сдержаться и наговорить ей кучу злых и обидных слов. Лучше расстаться так, отыгрывая молчанку, чем оскорбить друг друга напоследок. Жаль, конечно, не попрощаться с Малышом (и с сыном, да-да, прибавил внутренний голос), но... Пожалуй, и правда стоит поехать пораньше, заодно успокоиться перед встречей с кучей солидных мужчин во главе с самим Борисом Щербиной. *** Такси уныло ползло по залитым солнцем улицам, уже наряженным к Первому мая, а Легасову это совершенно не радовало глаз. Он ехал, прокручивая раз за разом произошедший перед отъездом разговор с Маргаритой и корил себя за это. Она права. Он почти не видится с сыном, с тех пор, как тот начал вести себя совершенно неподобающим образом – Валерию было проще уходить от конфликтов с отпрыском, чем безрезультатно выяснять отношения, попутно их только ухудшая. Но ладно сын, а вот как назвать то, что происходило между ним и самой Маргаритой? Даже не разлад. Потому что она совершенно не изменилась за прошедшие годы, она всегда была такой (за исключением того, что она изменила стиль укладки волос после пятидесяти, но это явно было не то, о чём думал сейчас Валерий). Как сейчас он помнит эту уверенную в себе, успешную пятикурсницу Института имени Менделеева, которая под предлогом «больно ты худой», взялась откармливать второкурсника из Тулы; конечно, Легасов, не знавший материнской заботы, тогда был очень тронут, и ему казалось, что он больше всего на свете обожает эту умную, добрую, красивую девушку. Он, как мог, пытался за ней ухаживать. А потом Маргарита пришла однажды к нему и сказала: «Давай поженимся. Ты хороший человек, честный, я знаю, что мне такой и нужен. А тебе нужна заботливая и прагматичная жена, да и для трудоустройства нам с тобой брак не помешает. Мы же любим друг друга». И Легасов согласился, тогда это казалось лучшим вариантом, даже единственно возможным: семья, дети, всё как у людей... Он никогда не задавался вопросом, зачем вообще нужна семья и как живут остальные семейные. Брак казался естественным продолжением жизни добропорядочного советского гражданина и не вызывал у учёного ни щенячьего восторга, ни отвращения. До некоторых пор. И вот дети выросли, у него статус академика и одного из уважаемых учёных Союза, у неё за плечами огромный стаж преподавания в школах и колледжах, и они остались практически один на один, не считая сына Алексея, который жил с ними. Дочь уехала и создала собственную семью... И внезапно Валерий ощутил себя брошеным. Обманутым в ожиданиях. И вот это всё, чем довольствуются люди, когда возраст грозит перевалить за пятьдесят? Вот это теперь его жизнь, после всего того, что осталось позади?.. Тогда Легасов стал думать, что это он сам виноват. Конечно, а кто же ещё, собственно говоря? Ты чувствуешь неправильность происходящего, значит, ты её и создал, нечего растекаться мыслью по древу и искать виноватых. Ты не старался, не был добр к жене, вот она и встаёт на дыбы, и ты вечно с ней собачишься, когда она и вправду беспокоится о тебе, как беспокоилась всегда. Перед наступающим Первомаем Легасов надеялся разгрузить свой график и наконец заняться «семейным» вопросом. Устроить какой-нибудь романтический вечер, сделать жене приятное... Вот и устроил, чёрт возьми. Тьфу! Откладывал и откладывал, сам виноват, опять же. Аварии не спрашивают, когда им случаться. Хотя нельзя сказать, что он и раньше не старался. Он всегда дарил ей цветы по праздникам, никогда не забывая важных дат, брал её с собой на торжественные официальные приёмы, никогда не жалел денег для семейных нужд и детей; даже стихи писал, корявенькие и примитивные, но, как он хотел верить, искренние, стараясь компенсировать этим всё то, чего он не мог додать ей в реальной жизни. Со стороны они казались просто идеальной парой, образцовой советской семьёй, но отчего-то Легасову требовалось заставлять себя верить в то, что это действительно так. Даже во время страсти он не чувствовал того, что обычно люди описывают под «страстью». Секс? Ну да, секс, всего лишь физиологические реакции организма, которым он позволял ненадолго овладевать его телом – но которые никак не трогали его мозг и душу. Иногда приходилось уговаривать себя перетерпеть тот бешеный напор, с коим Маргарита набрасывалась на него, словно в порыве что-то доказать. И Легасов действительно не понимал, отчего столько людей по этому самому сексу так тащатся. Может быть, когда-то регулярность постельных забав и их разнообразие ещё были актуальны, пару десятков лет назад... но никак не сейчас. Легасов ненавидел себя за то, что не мог быть нормальным любящим мужем. И за то, что даже испытал какое-то ненормальное облегчение от мысли, что вместо того, чтобы улаживать семейные проблемы, он сейчас мчался навстречу опасной неизвестности.