Небесный глазок

Щербина ловил себя на мысли, что он не просто привык к компании Легасова, он полюбил их совместное времяпрепровождение и с удовольствием делил с ним не только деловые моменты или огорчения, коих в Чернобыле было предостаточно, но и маленькие радости. Может быть, со стороны это было незаметно, но Легасов поддерживал Щербину так же, как и Щербина – Легасова, и политик это чувствовал. Ощущал всем своим существом. И знал, что нужен здесь – не только как глава комиссии, человек с властью и важная шишка, а просто как живая душа, без маски Заместителя Председателя. Борис был прагматиком, и даже здесь, в радиоактивном городе, в конце концов, нашёл, на что опереться самому и чем поддержать других. Это была стратегия «маленьких радостей», когда даже в безнадёжном положении нужно позволять себе насладиться чем-то незначительным. Например, сам Щербина полюбил их совместные завтраки с Легасовым, их столик, стоящий чуть особняком, сонного учёного, утренние разговоры, прерываемые зевками или звоном приборов. Вот и сегодня он спустился в «Полесский» ресторан в удивительно приподнятом настроении. Валерий столкнулся с ним у входа, как всегда чуток взъерошенный, как совёнок, но в целом спокойный и серьёзный. Они прошествовали к своему столу и принялись за еду, Борис внимательно следил за тем, чтобы Валерий съел всё, но в этот раз учёный даже немного удивил его своим аппетитом. – Ну, что вы решили вчера на заседании? – спросил Борис, не столько даже, чтобы узнать информацию, сколько чтобы услышать этот мягкий, умный голос. – Там на крыше – обломки графита из активной зоны. И он очень радиоактивен, вот это и не даёт нам подступиться и начать строительство саркофага. Надо его сбросить обратно в реактор. – И как это сделать? – Сложно сказать, – спокойно ответил Валерий, словно речь шла о погоде. – Надо измерить радиационный фон, чтобы понять, какие средства сможем задействовать. – Очень хорошо, сегодня же соберёмся с Пикаловым и найдём кандидата... – Не надо никого искать, – нарочито-беспечным тоном произнёс Легасов, и это не очень понравилось Щербине. Борис напрягся. – Мы уже вчера всё решили. – Решили – что?.. – Пойду я. – Исключено. Валерий поднял на Бориса очень злой и упрямый взгляд. Брови Легасова были сдвинуты к переносице, челюсть сжата, глаза нехорошо блестели. – Валера, там опасно! – сказал зампред, но было такое ощущение, что Валерий его не желал слышать. – Мы пошлём солдата, с дозиметром. – Зачем подвергать опасности кого-то ещё? – громче, чем следовало, спросил Легасов. – Мало мы людей загнали на верную гибель? – Валера! – попытался осадить учёного Щербина, чувствуя, что тот входит в раж. – Ты уже был один раз у открытого реактора, незачем соваться туда ещё раз! – Теперь я буду на крыше, это не одно и тоже. – Ты сам говорил, что там порядочно фонит... – попытался воззвать к здравому смыслу Борис, стараясь говорить спокойно, хотя внутри уже всё заходилось от ужаса. Ни в коем случае нельзя пускать его на эту чёртову крышу! – Военные... – Мы уже всё решили, и я пойду. Не вижу причин не идти, – и Валерий так резко разрезал яичницу, что лезвие ножа взвизгнуло о фарфор тарелки. – Я тебя не пущу! Зачем ты подставляешься понапрасну? – воскликнул Борис. Валерий вскочил из-за стола. – Понапрасну?! По-твоему, всё, что я здесь делаю – зря?! – Я этого не говорил! – теперь Борис тоже был на ногах и полыхал взглядом. – Ты ведёшь себя, как упрямый ребёнок! А я – глава комиссии, и я не разрешаю тебе находиться близко к реактору! На них, судя по всему, глазели все, находившиеся в ресторане. Ситуация выходила из-под контроля. – А я не позволю подвергать опасности чью-то жизнь!!! – Это ж надо быть таким наивным идиотом!!! – Это ж надо быть таким бесчувственным партийным карьеристом!!! – выплюнул Легасов, развернулся и почти бегом покинул ресторан, оставив свою порцию недоеденной. Щербина хряпнул кулаком по столу, так что приборы обиженно звякнули, а нож и вилка с легасовской тарелки полетели на пол. Утро было безнадёжно испорчено. Когда он вышел в камуфляжной спецодежде из ресторана в сопровождении Пикалова, Тараканова и солдат, которых он поднял по срочной тревоге, выяснилось, что одного водителя и одного автомобиля уже нет, а номер Легасова заперт. Чёрт побери, он уехал вперёд них! К реактору, безо всякой защиты! Борис готов был на себе волосы рвать. Машины, в которые они расселись, гнали, как могли, и сразу по прибытии Пикалов нашёл Легасова и о чём-то говорил с ним. Щербина подойти не решался, наблюдая за их разговором со стороны, а потом... Потом подошли солдаты и стали обмундировать Валерия в тяжеленный свинцовый фартук, резиновые перчатки, сапоги, противогаз... Генерал посмотрел на зампреда и удручённо покачал головой; и впервые за долгую и, в общем-то, непростую жизнь, Борис был готов начать нецензурно браниться от обуревавших его эмоций. Валерий тоже внезапно посмотрел в его сторону, всё ещё зло и упрямо, их взгляды встретились на мгновение – и тут же лицо Валерия (это умное, живое лицо!) было спрятано за противогазом. Вооружившись огромным дозиметром с длинной рукояткой, учёный тяжёлой походкой, скрипя «доспехами», направился к реактору. *** Борис практически выл от отчаяния, метаясь по лагерю между трейлерами и палатками. Никто не решался подойти к нему и заговорить, даже на глаза старались не попадаться. Подкатить к нему со словами ободрения рискнул один только Пикалов, и напоролся на тон, полный такого льда и яда, что даже закалённый в битвах генерал испытал желание найти какой-нибудь дальний угол, забиться туда и не отсвечивать. – Вы, генерал Советской Армии, осмелились позволить гражданскому самовольно пойти к эпицентру мощнейшего ядерного взрыва, какой только был в истории планеты?.. – ровным тоном, не сулившим ничего хорошего, произнёс Щербина. – Здесь мы, военные, лишь подчиняемся приказам, уполномоченным из комиссии... – попытался было возразить Пикалов, хотя и знал, что это тщетно. – Что ж, тогда и жизнь этого самого уполномоченного в Вашей ответственности, – сказал Щербина так тихо, что генерал лишь поспешно отдал честь и ретировался. Но на самом деле Борис знал, что виноват только он, он один. И он будет повинен, если с Валерием что-то случится... А что может случиться? Что делает радиация с людьми? Доктор Ильин говорил, что рак либо апластическая анемия. Однако от того и другого умирают долго и первое время это протекает почти незаметно, но те бедняги, персонал станции и пожарные, скончались в считанные недели, без кожи... Что, если Легасов вернётся таким же, обожжённым, со струпьями на лице? Что, если он уже упал без сознания там? Щербина сжал кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он уже давно так не терял над собой контроль. Надо было догнать его прямо там, на выходе из ресторана, схватить, запереть в комнате насильно, приставить к нему конвой, и плевать, что все пялятся, плевать, что потом снова пойдут разговоры об «особых симпатиях» и «любимчиках Заместителя Председателя». Он здесь ответственен за всех, за их жизни и здоровье! И он не виноват, что именно Легасов подвергает себя опасности чаще всех! Надо было его исключить из комиссии ещё тогда, с его умением находить приключения на пятую точку! Когда широкоплечая фигура в устрашающе-уродливой аммуниции появилась в поле зрения военного лагеря, Борис испытал такое облегчение, что едва удержался на ногах. Его тут же окружили такие же закованные в свинец и резину, похожие на постапокалиптических роботов солдаты, поставили ширму, началась поспешная дезактивация, а Борис только стоял поодаль и дрожал, переживая волны эмоций от всего происходящего. Потом, когда заражённые доспехи и одежда были выброшены, а профессор – облачён в новый камуфляж и осмотрен Ильиным, Борис не выдержал, подбежал к нему, железной хваткой вцепился в запястье и уволок в начальственный трейлер. Сейчас там было пусто: и Пикалов, и Тараканов, и Мотовилов смылись с территории, на которой мог появиться разгневанный зампред. С силой, неожиданной для почти семидесятилетнего, Щербина схватил Легасова за грудки и впечатал его в стену вагончика, даже не замечая, что тот не сопротивляется. – ТЫ БЕСТОЛКОВЫЙ ИДИОТ!!! КАК ТЫ МОГ ПОЕХАТЬ ВПЕРЁД ВСЕХ, УКАЗЫВАТЬ ГЕНЕРАЛУ, ЧТО ДЕЛАТЬ, ЧЁРТ ВОЗЬМИ!!! – орал Борис, брызжа слюной на лицо Валерия. Его, наверное, было слышно на весь лагерь, но ему сейчас было откровенно фиолетово. – ТЫ МОГ ПОГИБНУТЬ!!! ДА Я ТЕБЯ ИЗ ГОСТИНИЦЫ БОЛЬШЕ НЕ ВЫПУЩУ, ДУРНАЯ ГОЛОВА НОГАМ ПОКОЯ НЕ ДАЁТ!!! – Борис... Прости меня, – этот искренний, чуть сипловатый голос мгновенно привёл Бориса в чувство. Он словно очнулся, увидев перед собой бледное, испуганное лицо Валерия, широко распахнутые глаза – ближе, гораздо ближе чем следовало, – его вспотевший лоб, пересохшие губы, и почувствовал его загнанное дыхание на своём лице. – Я идиот. Я был неправ. Я просто... Распсиховался. Это признание подействовало на Бориса неожиданно отрезвляюще. Он отпустил робу Валерия только затем, чтобы заключить его в крепкие медвежьи объятия. Широкой короткопалой ладонью Борис обхватил его затылок, прижимая к себе эту вечно чуть взлохмаченную голову, вцепляясь в каштановые волосы, которые отливали на солнце медным оттенком, делая профессора почти что рыжим... Валерий в ответ стиснул его плечи, потом тоже зарылся в тёмные волосы на затылке, уткнулся носом в изгиб его шеи и смешно засопел, пытаясь успокоиться. – Валера... Я тут чуть с ума не сошёл... – прошептал Борис, чувствуя, как его отпускает напряжение. – Прости меня, я знаю, что я идиот. Они ещё немного помолчали, сжимая друг друга в крепких объятиях, когда Борис осмелился поднять голову и спросить: – Распсиховался, говоришь... Это ты из-за неё, да? Из-за жены своей? Валерий сглотнул и опустил взгляд. – Я просто подумал, если я и вправду никогда её не любил, если вся моя жизнь была ложью, мне незачем больше жить. Я учёный и должен бороться за правду, а вместо этого я прожил лживую жизнь, и пора сделать что-нибудь сто́ящее... Борис... Там двенадцать тысяч, – внезапно закончил он невпопад. – Это меня... Вернуло в реальность. – Двенадцать тысяч – что? – переспросил Борис, внимательно глядя на академика. – Двенадцать тысяч рентген. На одном из участков. Я не представляю, что может работать в таких условиях. Но людей ни за что и никогда нельзя пускать на эту ужасную крышу. Щербина вздохнул и вместо ответа снова притянул бесшабашного умника в объятия. *** Щербина видел, что Легасов, несмотря на свой высокий статус, чувствует себя неуютно в Кремлёвском дворце, однако держится молодцом. Когда они усаживались на свои места, щёлкнула камера, и Легасов поморщился. Щербина его, конечно, предупреждал, что на заседании будет пресса, но не говорил, что их обязательно будет снимать навязчивый папарацци. – Не любишь фотографироваться? – подколол Борис. – Я что, похож на фотомодель, чтобы это любить? – пошутил Валерий. Щербина засмеялся и Легасов, поймав его взгляд, тоже неожиданно улыбнулся. И в этот момент снова щёлкнул затвор фотоаппарата. Заседание началось с доклада Пикалова об уже проведённых работах – это нужно было для репортёров, потом к нему присоединился Шадов, особо отмечая героизм советских шахтёров и, наконец, слово перешло к Щербине, который, сделав короткую преамбулу, вызвал «на бой» Легасова. Учёный встал, откашлялся, поправил галстук и заговорил: – Наша основная цель – закрыть четвёртый энергоблок непроницаемым саркофагом. И мы были уверены, что сможем как можно скорее начать строительство, однако... В ваших папках есть снимки со спутников, на которых вы видите три участка крыши над реактором. К сожалению, там... Есть обломки графита... И радиационный фон во много раз выше природного. Этот графит нужно скинуть обратно в реактор, прежде чем приступать к строительным работам. Правый участок на первом снимке, кодовое имя «Катя» – тысяча рентген в час. Левый участок – «Нина» – две тысячи рентген в час... А на втором снимке – это «Маша». Эм... Он неуверенно оглянулся на журналистов, скрупулёзно вносящих каждое слово. – Мы это зацензурим, профессор Легасов, продолжайте, – напряжённо ответил Горбачёв. Было видно, что Генсек, несмотря на неоднозначное отношение к академику, жадно ловит каждое его слово. – Да, хорошо. Итак, «Маша», двенадцать тысяч рентген в час. Такие числа исключают появление человека на крыше над четвёртым энергоблоком. – Понятно. И что Вы предлагаете? – Горбачёв сжал руки в замок перед собой. – Я... Я не знаю. Наша учёная коллегия в составе комиссии ещё не пришла к однозначному решению... Это должны быть какие-то роботы, но достаточно мобильные и лёгкие, и способные работать в условиях повышенной радиации... – Позвольте мне, – взял слово генерал Тараканов. Легасов сел, чуть подрагивая от такого пристального внимания Генсека, и Щербина незаметно потрепал его по локтю, пытаясь успокоить. – Есть подобный робот, но разрешение на его эксплуатацию может дать только Генеральный Секретарь. – Вы получите всё, что посчитаете нужным, товарищи ликвидаторы, я только хочу, чтобы это всё побыстрее прекратилось, – раздражённо ответил Горбачёв. – Луноходы. Легасов изумлённо вскинул голову. Его глаза в недоверии бегали с лица Генсека на Тараканова и Щербину. – Я согласен с товарищем Таракановым, – подал голос Щербина, тоже вставая. – Луноход... – тут же подключился к дискуссии Сидоренко. – Сможет работать только на «Кате» и «Нине», если облачить их в дополнительные слои защиты из свинца. Для «Маши» всё равно придётся искать альтернативу. – Поищем, – резюмировал Горбачёв. Борис бросил взгляд на Валерия: глаза его горели, как у ребёнка, которому пообещали игрушку мечты. Он наверняка никогда не думал, что увидит вживую луноход, легенду советской космоинженерии! Ради одного этого взгляда стоило похлопотать о луноходе. Щербина не понимал, почему эта мысль делает его настолько счастливым. Собрание на этом завершилось, и все члены комиссии поспешно разошлись, проводить остаток дня подальше от Зоны Отчуждения, со своими друзьями и семьями, а Щербина увёл восхищённого Легасова подальше от надоедливых журналистов. А один из этих самых журналистов спустя время проявит плёнку, и в газете появится фото двух ликвидаторов, глядящих друг на друга с улыбкой, полной почтения... И нежности?