Небесный глазок

Легасов проснулся, пытаясь понять, где он находится. Он помнил, как выпил бутылку пива, которая стояла в мини-баре в номере, потом ему этого стало мало, и он пошёл вниз, в большой бар, ночью... Чёрт, похоже, упиваясь жалостью к себе, он хряпнул лишнего. И, кажется, он пил не один... С Щербиной? Да не, не может быть, Щербина, наверное, просто там его нашёл уже пьяного и пытался вразумить, а его экспрессивная исповедь ему приснилась или послышалась в пьяном угаре. Учёный попытался пошевелиться и застонал, потому что голову тут же сдавило как тисками. – Ооооой... – Вставай, соня. Пить ты не умеешь абсолютно, лучше бы не брался. Валерий приоткрыл один глаз, но тут же закрыл его снова, потому что яркий утренний свет, даже пробивающийся через радиоактивный смог, неслабо резанул по сетчатке. Но и за это мгновение он успел разглядеть добротную фигуру в рубашке и галстуке без пиджака. И он точно знал, кто это... – Ммммм... – попытался протестовать Легасов, чувствуя крайнюю степень смущения и стыда. Он напился, как свинья, и товарищ Заместитель Председателя его выхаживает в похмелье, а сам как огурчик. Блеск. – Что, плохо тебе? – Щербина сел на кровать и стал медленно и нежно массировать ему виски и шею. – Т-товарищ Щерб-бина... – О, и про вежливость вспомнил. Главное – вовремя. Валерий рискнул открыть глаза, только чтобы понять, что за тон выбрал зампред. Тот усмехался, глядя на профессора, но очень ласково и по-доброму. – Раз уж мы пьянствовали вместе, то нет смысла нам больше «выкать», – примирительно сказал Щербина, убирая руки с головы учёного и беря что-то с тумбочки. На вопросительный взгляд Легасова он снова ухмыльнулся. – Аспирин тебе принёс. И минеральная вода, тюменская кстати. Я для себя её заказываю до сих пор, моя любимая. Осторожно, она солёная, но зато так тошнить не будет. – Спас-сиб-бо, – промямлил Валерий. Щербина аккуратно помог ему сесть, поддерживая под спину. Легасов глотнул таблетки и едва не закашлялся от того, что минералка и вправду была очень солёной. – Ну как? – спросил Щербина. – Жить буду, – буркнул Легасов смущённо и отвернулся, боясь встречаться взглядом с Борисом. Голова в сидячем положении болела только сильней. – Нашёл время смущаться, тоже мне, барышня, – в голосе Щербины сквозила неподдельная ирония. – Давай, приводи себя в порядок, жду тебя на завтраке, Валера. Валерий резко вскинул голову, даже забыв о том, что сейчас его организм не поблагодарит за такие штучки. Он на несколько долгих секунд забыл даже о похмелье – так прозвучало его имя в устах Щербины... Так просто и естественно, так ласково, что сердце сжималось, непонятно отчего. Может, это просто похмелье шутит с ним свои неуместные шутки?.. – Хорошо... Борис. Борис улыбнулся, потрепал Валерия по плечу и вышел из комнаты. *** Легасов долго привыкал к мысли, что теперь они, можно сказать, официально, с товарищем Заместителем Председателя друзья. Друзья, чёрт возьми! Не просто коллеги или боевые товарищи. Не просто начальник и подчинённый. Вот скажи ему кто даже полгода назад, что он будет на «ты» с самим Борисом Щербиной, он бы не поверил, ещё бы и всеми силами отрицать пытался. Но Легасов понимал, что винить в этом (или благодарить за это?) он должен Чернобыль. Общее несчастье, само собой, очень сближает людей, потому что все так или иначе ищут поддержки, обнажают свои слабые и сильные стороны. Люди ломаются под гнётом обстоятельств, и некоторое время могут очень нуждаться хоть в ком-то, кто был бы рядом, мог бы выслушать... Но ещё Легасов знал, что такие ситуативные отношения распадаются, как только общее несчастье или общая работа заканчиваются. Валерий чувствовал себя старым, сентиментальным дураком. Он не хотел, чтобы их странная дружба заканчивалась, но понимал, что как только Чернобыльская катастрофа покинет их жизни, между ними снова будет и социальная пропасть, и куча дел из повседневной жизни, и семьи, и свои проблемы, и друзья, настоящие друзья, которые были у них до Чернобыля. Хотя, то ли у Легасова открывались глаза на правду жизни с возрастом, то ли это Чернобыль ненадолго затмил его трезвое восприятие жизни, но теперь казалось, что у него в последние годы и вовсе не было друзей. Институтские приятели, с которыми он поддерживал тёплые отношения, встречались с ним пару раз в год, друзья по переписке, друзья семьи из Тулы... Было ли это настоящей дружбой? И вообще, где определение, что считать «настоящим», а что «ненастоящим»? Если рассуждать здраво, то его отношения с Борисом уж точно нельзя назвать настоящими. Но пока они были друг у друга. Борис звал его «Валерой», завтракал и обедал с ним, желал доброй ночи, проверял, чтобы он не забывал поесть или отдохнуть. И Валерий с толикой печали (или, может быть, даже ревности) думал о том, что его семье наверняка повезло с таким внимательным и заботливым человеком. О Легасове никто никогда так не заботился – легко, ласково и ненавязчиво, и ему было стыдно так думать, потому что, скорее всего, это ещё раз показывало его отношение к Маргарите – видимо, её заботу он попросту игнорировал. И это не добавляло профессору радости. Борис иногда вскользь упоминал, что из всей семьи общается в основном с невесткой: жена болеет, а сын вечно занят, несмотря на отпуск, хотя у них вроде как неплохие отношения. Валерий даже тут расстроился. Ладно, дочь далеко, в замужестве, так сказать, но Алёша... И чего у них так отношения не ладятся? Видимо, сказал себе Легасов, ты плохой отец, что теперь поделать. Семья у тебя – фикция одна. А может ли быть такое, что и любовь – фикция?.. Он хотел бы верить, что это не так, если бы в один совсем не прекрасный день Алёша не позвонил сам. Валерий был вымотан до крайности, они уже дней пять подряд с Щербиной облачались в камуфляжную спецодежду и ездили с проверкой дезактивации эвакуированных районов: смотрели, как хоронят животных в бетон, снимают верхний слой грунта, проверяли, в достатке ли в полевых лагерях еды и палаток, подбадривали ликвидаторов... Естественно, что возвращался академик поздно вечером, выжатый как лимон, измотанный не столько физически, сколько эмоционально, и лишь присутствие Бориса помогало ему держать себя на плаву и не сдаваться. И Валерий опять корил себя за то, что не рад слышать сына и не готов с ним взаимодействовать, особенно после того, как парень рассказал последние новости. – Пап, можно я у тебя денег возьму? – Можно, если скажешь зачем. – Да так... – Легасов-младший замялся. – Я проиграл кой-кому... Немного, честно! Мы просто поспорили и я думал, что смогу развести его... – Ты финансовыми махинациями решил заняться? Ты что, спекулянт? Что бы сказал дед твой! – упавшим голосом воскликнул Валерий. – Папа, ну ты чего, нет конечно, это так, баловство... – Деньги тебе баловство? Или статус честного советского гражданина баловство? – Пап, ну не начинай!.. – А мать знает? – Конечно... – Позови её к телефону. Позови, тебе говорят, – ну что случилось с ними, с прекрасной, интеллигентной семьёй?.. Легасов был готов заплакать от бессилия. – Слушаю, – раздался в трубке голос Маргариты. По её тону Валерий понял, что она всё ещё не хочет с ним разговаривать. – Сколько он проиграл? – раз так, то Легасов будет с ней только по делу говорить. Никаких супружеских сюсюканий. – Не знаю. Ты отец, ты и узнавай. – Рита!.. – Поговорим, когда ты бросишь всех своих любовниц и вернёшься из этой чёртовой командировки. – Ты издеваешься? Я... Мы здесь жизни отдаём, чтобы предотвратить мировую катастрофу, ты бы знала, как здесь тяжело! А ты думаешь, у меня есть время шуры-муры крутить? Дай ему денег с моей сберкнижки, сколько пожелает! До свидания! – Валерий бросил трубку и весь сжался, сворачиваясь в клубок в кресле. Ну вот. Теперь ещё и наорал на жену. Молодец, Легасов, нечего сказать. *** Валерий считал вчерашний разговор оконченным. Маргарита же, видимо, думала иначе, и Легасов уже пожалел, что в их выматывающих рейдах сегодня был объявлен перерыв. Он пытался делать новые расчёты, по последним, полученным от Хомюк телеграммой данным, которые сообщили ей умирающие бедняги с той злополучной смены; но на работе сосредоточиться так и не смог. Зазвонил телефон, и, едва услышав голос жены, Легасов быстро сбросил разговор, кляня себя за малодушие. Но неугомонный аппарат продолжал трещать. Вынуть провод он не мог – в любой момент могла понадобиться связь с кем-то из ликвидаторов. Хотя откуда ему знать, что вот сейчас звонит не Маргарита? И всё же он не брал трубку. Он однозначно понимал, что он ведёт себя трусливо, но не мог заставить себя ответить на телефон. В конце концов, не в силах выносить оглушающий треск и звон, и собственное малодушие, Валерий набрал ванную и просто опустился в горячую воду, понимая, что она радиоактивна. И пусть радиоактивна, к чему ему жить, будучи таким неудачником, да ещё и бесчеловечным? А за закрытой дверью хотя бы не так слышно телефон. Легасов не знал, сколько он сидел так, поставив на бортик пепельницу и куря. Телефон время от времени принимался голосить, тлели окурки, а в голове было устрашающе пусто. Из этого транса его вывел стук в дверь номера и властный голос: – Валера! У меня срочные новости! Легасов даже не пошевелился. Ощущая себя последним дерьмом, он не мог себя заставить ответить на оклик, не чувствовал в себе сил. Щербина постучал ещё раз, и тут снова взорвался противной трелью телефон. Легасов услышал, как поворачивается ручка двери и решительные шаги раздаются в комнате. – Валера? Валера! Да что с тобой, где ты? Легасов вместо ответа сделал ещё одну затяжку, и чуткое ухо зампреда, по-видимому, зацепило плеск воды. Он зашёл в ванную и усмехнулся: – Расслабляешься? Не на курорте, чай... Да что ж такое с телефоном! Борис вышел из ванной, и Валерий слышал, как он после небольшой паузы не требующим возражения тоном говорит: – Нет, госпожа Легасова, профессор Легасов сейчас очень занят делами ликвидации. Да, передам, чтобы перезвонил. Да, всего хорошего. Когда зампред снова появился в ванной, в его взгляде читалось понимание. – Значит, ты тут прячешься. Легасов кивнул, собираясь закурить новую сигарету, но Щербина ловко отнял её, и зажигалку, и пепельницу и убрал за порог ванной, потом закрыл дверь и уселся прямо на кафель, прислонившись плечом к чугунному бортику ванны. – Ну, рассказывай. Валерий покачал головой. Ох, как ему сейчас было стыдно за свои дурацкие капризы, проблемы и за бесхребетность перед этим сильным, мудрым человеком, который по какому-то странному недоразумению считал его своим другом. – Валера! – Да нечего рассказывать. Всё прахом пошло. Просто... Ничего не хочу я. Всё не как у людей. Потерял я всё, понимаешь? Сына упустил, любовь жены... – Ты как всегда королева драмы. Слушай, Валера, конфликты и кризисы бывают у всех – это нормально. Что ты так доводишь-то себя, а? Валерий молчал, сжавшись и втянув голову в плечи. На душе было как никогда тоскливо, и даже Чернобыль не имел к этому отношения. – Борис... А ты любил когда-нибудь?.. – хриплым, нездешним шёпотом спросил Легасов. Щербина выпрямился и посмотрел на учёного, внимательно и серьёзно. – Моя жена прекрасный человек. Я её люблю и уважаю. – Нет... Не так. Не то чтобы «хороший человек, и поэтому я её люблю и уважаю»... А так, чтоб до дрожи... До помутнения рассудка... До пресловутых бабочек в животе, когда ты знаешь, что вот это – человек, ради которого ты готов... Если не на всё, то очень на многое. Когда ты стопроцентно уверен, что это твой человек, на всю жизнь. Голос Валерия был тихим, но в гулкой ванной каждое слово отражалось от стен, а Борис по-прежнему смотрел тепло, и серьёзно, и с сочувствием, и в то же время немного снисходительно, будто бессвязные причитания Валерия были лучшей речью, которую он когда-либо слышал. – Я рациональный человек, Валера, – наконец ответил Борис проникновенно и так же негромко. – Я всегда отличал красивые, пусть и поучительные сказки от реальной жизни. То, о чём ты говоришь... Эти фейерверки чувств, клятвы в вечной верности и тому подобное... Это заслуживает уважения, несомненно. Но это бывает только в сказках. – Разве? То есть, ты хочешь сказать, ни разу даже не мечтал испытать нечто подобное? – Зачем думать о том, что никогда не произойдёт? – философски заметил Борис. – Это прямо на деньгах можно печатать, – Валерий горько вздохнул, внутренне сетуя на упрямство Бориса, отобравшего у него сигареты. Оба снова замолчали, обдумывая сказанное, и Валерий, наконец, тихо-тихо спросил, будто и не Бориса даже, а себя самого: – Тогда что это такое, по-твоему, любовь? – Любовь – это высшая степень уважения друг ко другу. Когда ты хочешь завести семью с человеком, которому доверяешь, продолжить свой род на земле, передать потомкам всё самое важное. – Да, но почему люди заводят семьи? Зачем? – Это у людей от природы. Ты лучше меня знаешь все эти научные штуки. Легасов невесело кивнул с тяжёлым вздохом. – Значит ты думаешь, что любовь – это инстинкты, помноженные на взаимоуважение? Чёрт... Неужели так у всех?.. – Я тебе о чём и говорю. У всех всякое бывает. Хватит винить себя за это. – Значит ли это, что в моей системе координат я и не любил её никогда? Всё это было ложью? Всего лишь инстинкты и взаимоуважение... Они снова помолчали. Откровенная тревога во взгляде Бориса, обычно такого невозмутимого и уверенного, придавала Валерию сил. Может быть, всё не так уж страшно? Жил же он без бабочек в животе почти полтинник? Разве взаимоуважение – это плохо? И, хотя на душе скребли кошки, Легасов заставил себя выпрямиться и поймать взгляд Щербины. Этот важный человек беспокоится о нём, и это большая честь, пусть даже дальше Чернобыля эта дружба не зайдёт. Обдумать ещё раз вопрос о природе любви он может и позже. Ведь скорее всего Борис прав. У Валерия нет оснований ему не доверять. – Ты говорил, у тебя срочные новости? – решил перевести тему Легасов, ожидая, что Щербина сейчас рассердится, что учёный позволил себе ныть, вместо того, чтобы выслушать нечто важное. Однако Борис ответил не сразу; он ещё пару мгновений вглядывался в лицо и фигуру Валерия, словно пытаясь понять, подуспокоился ли он. – Да, – наконец ответил Борис. – Через пару дней в Москве собрание. В Кремле. Не скрою, оно будет несколько показушным, будут репортёры... Вы, я имею в виду, учёные, упоминали, что четвёртый энергоблок надо «упаковать» в непроницаемый саркофаг. Но пока нет даже проекта этого саркофага. А Генеральный секретарь хочет услышать, что скоро он будет сооружён. – Там всё ещё порядочно фонит. Нам не хватает данных, надо понять, что нужно сделать прежде, чем что-то проектировать. – Вот и займитесь этим в ближайшие дни. Составьте план действий, предоставите его на заседании. – Хорошо, напишем, и Сидоренко предоставит. – Здравствуйте, я ваша тётя. А ты чего же это, отмалчиваться решил? – Борис возмущённо всплеснул руками. – А я не поеду. – Легасов, ты точно идиот, – огорчённо, но беззлобно рыкнул политик. – Вообще-то Горбачёв хочет, чтобы именно ты написал пояснительную записку. – Напишу, – кисло отозвался Валерий. – Ты едешь, и это не обсуждается. – Я... Я сказал ей, что больше не вернусь. Я не хочу находиться даже ночь с ней под одной крышей, просто не могу, я только всё испорчу. Мне надо время, чтобы ситуация хоть немного смягчилась. – Если проблема только в этом... – А что, этого мало? Борис фыркнул. – Я сказал своим уехать на восток, подальше от этого безобразия с Чернобылем. Они сейчас под Тюменью, в отпуске. Квартира всё равно пустует, так что можешь побыть у меня. – Нет, нет, ты что, ни в коем случае! – Валерий так резко извернулся в ванне, что брызги полетели во все стороны, и часть попала на Бориса. – Не валяй дурака, Валера. Мне несложно. Давай, вставай, собирай вашу учёную коллегию и решайте до вечера, какие данные вам нужны. А завтра с утра приступим к новому этапу работы. С этими словами Борис поднялся с пола и направился к двери. Уже у порога он обернулся и очень мягко, по-доброму произнёс: – У тебя душа поэта, Валера, – и исчез за дверью прежде, чем успел заметить тень улыбки на губах учёного и лёгкий румянец смущения на бледных щеках.