Небесный глазок

Казалось, это было лучшее пробуждение Легасова за всю его жизнь. Он чувствовал себя выспавшимся, во всём теле была какая-то необъяснимая лёгкость... Солнечные лучи пробивались сквозь неплотно задёрнутые шторы, и в комнате было тихо, одеяло, кажется, было спихнуто в ноги за ненадобностью (всё-таки лето на дворе), а вокруг витал самый лучший и неповторимый запах, запах Бориса. Воспоминания о вчерашнем вечере до сих пор не вызывали у Валерия никакой неловкости или отвращения. Будто всё случилось не спонтанно, а очень даже закономерно. Как бы оно дальше ни было, Легасов не собирался отрицать, что ему было хорошо, что, возможно, он и сам не понимал, насколько произошедшее ему было необходимо. Он проснулся, лёжа на животе, в позе морской звезды и уткнувшись носом в подушку. Только он вознамерился спросить, сколько времени и что же им теперь делать дальше, как шершавые губы и влажный язык коснулись плеч и стали выцеловывать какие-то замысловатые узоры. Валерий протестующе замычал, и Борис, по-видимому, нашёл это очень милым звуком, потому что сразу оторвался от плеч и прижался к его губам далеко не целомудренным поцелуем. – Доброе утро, – просипел Легасов, даже не пытаясь скрыть улыбку. – У тебя там веснушки, – вместо обычного приветствия отозвался Щербина и вернулся к любованию кожи на плечах. – Веснушки? Серьёзно? Никогда бы не подумал, что они могут быть такими милыми. – Я однажды просто загорал и очень сильно сгорел. А когда кожа зажила, то стала выглядеть вот так. Борис хихикнул. – И здесь тоже? – и мозолистые пальцы коснулись нежной кожи ягодиц. Валерий вздрогнул. – Да ты ещё и щекотливый?.. – Я был маленький и загорал без плавок, – смущённо пробурчал Легасов. – На море был? – Не-а... Отцу дали путёвку на Голубые озёра, в Казахстан. – А на море ты когда-нибудь бывал? – спросил Щербина, не переставая дразняще поглаживать так полюбившиеся ему веснушки на округлой заднице. – Нет, – ответил Валерий, поворачиваясь набок, чтобы избежать посягательств на его чувствительные места. Он уже начал возбуждаться от борисовых заигрываний, но для начала ему хотелось выяснить до конца, как им дальше вести себя друг с другом. – Как? И даже в Крыму не был? Это большое упущение. Когда эта вся канитель закончится, я достану нам путёвки в Ялту. – Нам?.. – с сомнением переспросил Легасов. Щербина тут же посерьёзнел, пристально глядя в глаза учёному. – Если... Если ты хочешь, – отозвался Борис, поглаживая Валерия по плечу. – Я не знаю, что происходит. Не знаю, как это называть и почему, но впервые в жизни... Я не хочу анализировать. Не хочу понимать. Хочу просто быть и наслаждаться, пока могу. Может быть, дело в том, что жить осталось не так много, и я не хочу терять время. Так что да. Да, да – на всё. Борис притянул его к себе и стал целовать, как жаждущий путник, нашедший воду в пустыне. Валерий тут же отозвался с той же страстью, что и несколько часов назад, исследуя руками мускулистое тело рядом с собой, целуя так, как не целовал никогда в жизни. Борис легко упёрся ему в грудь и отстранился, всё ещё с серьёзным выражением лица и внимательным взглядом. – Валера, – предупреждающе сказал он. – Ты замечал когда-нибудь в Чернобыле ликвидаторов, которых ты не знаешь, но часто видишь? Одни и те же лица и в ресторане за завтраком, и в полевых работах... И даже иногда на общих собраниях? – Да, кажется, бывало... – Валерий нахмурился. – Я думал, ну Горбачёв мало ли кого ещё послал, откуда мне знать. – Нет, их не Горбачёв послал. Это КГБ. – Что? Да нет, Боря, подожди, они же гражданские... – Мой наивный идиот, – горько шепнул Борис, снова его целуя. – Конечно, они одеты как гражданские. Это КГБ, Валера, они следят за нами. Я хорошо знаю, как это работает, я начинал карьеру ещё при НКВД. Чернобыльская катастрофа – государственная тайна... Они следят, чтобы ничего не выплыло наружу... В номерах «Полесья» прослушка на каждом шагу. Нам придётся скрываться ото всех, если мы хотим продолжить наше сумасшествие. Валерий не мог ничего с собой поделать, он просто опрокинул Бориса на спину, намереваясь продолжить то, что они начали вчера вечером. Поцелуи стали исступлённее, стоны – громче, и в груди было горячо и горько. Пусть, пусть КГБ везде и всюду, академик Легасов просто так не сдаётся. *** За время их ликвидации бывало всякое, и, честно говоря, плохие моменты преобладали, когда каждый день грозила обнаружиться ещё одна какая-нибудь проблема; ожидание краха порой было даже более жутким, чем решение текущих задач. Именно поэтому и Щербина, и Легасов так ценили те редкие удачи, которые происходили в процессе. Запуск луноходов стал одним из первых светлых моментов за долгое время, и примерно в это же время пришла новость, что Ананенко, Баранов и Беспалов живы и здоровы, хотя и находятся под бдительным наблюдением лучших врачей. Легасов тогда вздохнул: страна, озабоченная своим авторитетом, даже не вспомнит об их подвиге, а ведь они достойны высших почестей! Правда, сокрушался он недолго, до того момента, когда пришла ещё одна радостная новость. Тараканов сообщил, что скоро прибудет лёгкий и манёвренный робот аж из ФРГ, который сможет очистить «Машу». Запуск и первую пробежку назначили на конец июля, в тот же день, когда, по словам Тараканова, робот доставят. Но судьба зло посмеялась над ними. «Джокер» сдох, не успев начать работу, и тогда Легасову казалось, что вот он, настоящий крах. Это конец всего! Наверное, он до конца жизни будет помнить, как с содроганием стоял у двери трейлера с Таракановым и Мотовиловым, слушая доносящийся голос Щербины, говорящего по телефону. Зампред ни разу не повысил голос и даже не сказал ни одного бранного слова, но Валерий точно знал, что умер бы от ужаса, будь он на месте собеседника Бориса – таким ядом сочилось каждое его слово. Однако, выплеснув всю свою злость, вышел он из трейлера помятым и обессилевшим, и словно постаревшим на несколько лет, отчего у Легасова больно ёкнуло в груди. Он и сам ощущал себя безнадёжно усталым и безвольным, но видеть Щербину таким было просто невыносимо. – Собирайте совещание, Легасов, – обронил он, стараясь не смотреть учёному в глаза, и нетвёрдой походкой направился к автомобилям. – В конференц-зале в пять. Хуже произошедшего было только решение о «био-роботах». Согласие было вялым и мрачным, но коллективным, как со стороны учёных, так и со стороны военных. Щербина, стоявший во главе стола (похоже, настолько нервничал, что не мог заставить себя сесть, подумал Валерий и тут же поймал себя на вопросе, когда он научился настолько хорошо «читать» Бориса), оглядел всех сидевших перед ним и резюмировал: – Приказ об очищении крыши будет завтра утром. Поставим подписи – и начнём мобилизацию. Товарищ генерал, – кивнул он Тараканову. Генерал только кивнул в ответ. Щербина словно извинялся за то, что тысячи солдат Советской армии, добровольцы и военнослужащие, молодые и матёрые, отдадут свои жизни в этом гиблом месте, на самом опасном участке крыши... Затем зампред распустил собрание и поспешно скрылся сам. Валерий прикидывал, не напиться ли ему снова. Сон не шёл, да и как после такого можно вообще думать об отдыхе?! Когда он всё-таки решил спуститься в бар и стал искать пиджак, который он обронил где-то в комнате, пока в расстройстве мерял пространство шагами, в дверь постучали. – Да-да? – откликнулся он, всё ещё вертясь в поисках предмета своего гардероба, однако фигура, появившаяся в дверном проёме, заставила его забыть про свои поиски. Борис прошёл внутрь, плотно закрыв за собой дверь, и просто молча обнял Валерия, положив голову ему на плечо. Хватка у Щербины, конечно, была по-военному крепкой, он обнимал учёного так, что, казалось трещали рёбра, но Легасов не протестовал и не пытался отстранить его. Он понимал, понимал как никогда, что нужен, нужен этому всегда сильному, властному человеку. Валерий обнял его в ответ, ощутимо касаясь губами щеки. «Я с тобой», – хотел он сказать, но вспомнил, как Борис предупреждал его о прослушке. – Ты не будешь подписывать этот документ, – глухо проговорил Щербина куда-то ему в шею. – Почему? Решение принималось коллективно, и я там был. И я... – Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя убийцей ещё больше. Ты уже много сделал для ликвидации, ты имеешь право не брать на душу ещё и это. Волна боли за Бориса и одновременно благодарности накрыла Легасова с головой. В одну секунду он захотел сделать для Щербины что-то особенное, и успокоить его, и отблагодарить, и заставить забыть хотя бы ненадолго весь этот ужас. В этот раз это был Валерий, кто толкнул Бориса на кровать, целуя неистово, горько и нежно. Между ними не было ничего с тех пор, как они вернулись из Москвы, и Валерий не знал, почему – то ли мысль о вездесущем КГБ приглушила его пыл, то ли просто не было времени из-за ликвидации... Но теперь Валерий осознал, что произошедшее с ними тогда не было случайностью или недоразумением – он всё ещё хотел Бориса, хотел быть с ним, хотел чувствовать его, получать удовольствие и дарить его в ответ. Быстро избавив Бориса от пиджака и рубашки, Легасов прошёлся ладонями по груди и животу, вырывая у Бориса сдавленный вздох. Щербина прикусил губу. Да, им придётся быть осторожными и очень-очень тихими, но сейчас это не пугало Валерия. Он был готов на что угодно, лишь бы стереть это выражение му́ки с его красивого лица и заменить боль, плещущуюся в глубине глаз на блаженную, бездумную страсть. Валерий расстегнул его брюки и стал аккуратно поглаживать член, наслаждаясь шёлковым ощущением твёрдости и хрупкости под пальцами, когда в мозгу внезапно всплыли слова: «Витя... Он провёл потрясающую ручную работу. В качестве успокоительного...» С какой-то неожиданной злостью Валерий захотел сделать для Бориса что-то такое, чего ни один Витя не делал, поэтому он опустился на пол между подрагивающих широко разведённых бёдер Бориса. Конечно, Щербина понял его задумку и попытался оттолкнуть, глядя сверху вниз с нескрываемой тревогой, словно Валерий замыслил что-то опасное, но учёный, можно сказать, воспользовался слабостью Бориса и невозможностью сделать ему выговор так, чтобы не попасть на плёнку КГБ. Так что он упрямо помотал головой и склонился, вбирая в рот набухшую головку. Правда, в следующий миг Валерию пришлось призвать всю свою силу воли, чтобы не поперхнуться от терпкого вкуса, который тут же наполнил рот. Борис вцепился в покрывало по обе стороны от себя и откинул голову, сдерживая стон. Валерий принялся неловко двигать головой, помогая себе рукой – он понимал, что его попытка ужасна, неуклюжа и неумела, но судя по напряжённой позе Бориса, цели своей он достиг. Заставил забыть об ужасах Чернобыля и утонуть в огненном удовольствии. Однако его стараний было достаточно, чтобы завести, но недостаточно, чтобы кончить – и, в конце концов, Борис схватил его за ворот рубашки, оторвал от облизывания своей эрекции и подтянул вверх, лицом к лицу. После произошедшего поцелуй в губы отчего-то казался ещё более интимным, чем раньше: теперь язык Бориса вылизывал рот Валерия, который только что ласкал его член. И Валерию казалось это лучшим, что когда-либо с ним происходило. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Мозолистая подушечка пальца скользнула по уху, заставляя вздрогнуть, а потом руки управились с пуговицами, освобождая грудь для прикосновений. Борис сжал его сосок, и Валерий всё-таки не удержался и застонал в поцелуй, надеясь, что ловкий язык Бориса, хозяйничавший в этот момент в его рту, приглушил этот звук, полный нежности и желания. В конце концов, Борис откинулся спиной на постель, заставляя Валерия в этот раз быть сверху. Он обхватил оба их члена сразу и свободной рукой притянул ладонь Валерия. Учёный задохнулся от ощущений, когда они синхронно начали толкаться в ладони, и кончил, когда Борис, приподнявшись, укусил его за подбородок. Оргазм был настолько оглушителен, что он даже не чувствовал, как кончил Борис – только понял это, когда тот зашипел сквозь зубы от того, что Валерий продолжил гладить его сверхчувствительный член, размазывая по нему сперму. Позже Борис из последних сил избавил их от остатков одежды, которые ещё оставались – в этот раз они так торопились слиться друг с другом в порыве страсти, что даже не разделись до конца. Оба забрались под одеяло, и Борис оставил на лице Валерия множество влажных поцелуев, как благодарность за всё то, что Легасов делал для ликвидации в общем и для него лично. Утром Валерий проснулся один и обнаружил на тумбочке записку: «Нельзя, чтобы нас видели, выходящими утром из одной комнаты, мне жаль. PS спасибо. PPS сожги записку». *** Легасов хоть и не подписал тот страшный документ, но поганое чувство обречённости никуда не девалось, поэтому он стал лично наведываться на эту чёртову крышу, чтобы проследить, что регламент соблюдается абсолютно чётко, что все рабочие дезактивируются, что инструменты для расчистки крыши не используются повторно, а в обязательном порядке отправляются в радиоактивные захоронения. Борис пару раз в это время днём отлучался из Припяти куда-то, возвращаясь к вечеру, и не всегда знал, как долго Легасов торчал в непосредственной близости от опасности. Но если ему докладывали – был недоволен и панически напуган, только теперь выражал это не криками и встряхиванием за отвороты пиджака, а поцелуями, укусами и синхронными движениями тел. Они теперь были вместе абсолютно каждый вечер, неважно, был ли у них секс, или они просто засыпали вместе, обменявшись поцелуями, но просыпался Валерий в неизменном одиночестве. Это было горько, но он старался быть благодарным и за то, что они имели, хотя бы так. Борис приходил в одно и то же время, иногда приносил водки (и пристально следил, чтобы Легасов не напился), иногда звал погулять, чтобы развеяться. Однажды, когда учёный пришёл позже обычного, Щербина уже дожидался его в комнате. Увидев вернувшегося, он обеспокоенно подошёл и обхватил его щёку ладонью, мягко поглаживая большим пальцем скулу. – Всё в порядке? – обеспокоенно просил политик. – Ульяна Хомюк вернулась. Рассказывала, до чего докопалась в итоге. Мы были... Не здесь. Щербина кивнул, показывая, что понял, что Хомюк могла узнать что-то такое, что не должно было быть услышано КГБ. Наверняка куча информации с огромным количеством научных терминов, которую ему будет сложно понять, поэтому он не стал тут же тащить Валерия на прогулку, требуя объяснений, а усадил на диван рядом с собой. – Мне сегодня звонил Генеральный Секретарь. Сказал, что срочно надо выбрать кандидатуру на поездку в МАГАТЭ в конце августа. – А что там? – Конференция в Вене. Надо будет рассказать про всё, что здесь происходило, в рамках некоторых пропагандных чисел, конечно... Там скажут, какие данные подкорректировать. Он предложил три кандидатуры, Сидоренко, тебя и Велихова. – Надеюсь, ты выбрал Велихова. Пусть хоть немного попотеет так, как мы здесь. Валерий усмехнулся, но его тихое хихиканье быстро сошло на нет под пристальным взглядом Щербины. – Чего? Я что-то не так сказал? – Я вообще-то думал, ты знаешь, кого я выбрал. Это очевидно. Легасов застыл на мгновение. – Нет. Нет-нет-нет, Борис, не говори глупостей. – Я тебе доверяю, – сказал Борис, гладя его по плечу. – И ты это заслужил. Поезжай. Посмотри Вену. Думаю, подготовить доклад для тебя не составит большого труда – только систематизировать всё, что ты и так знаешь. Легасов покачал головой, неверяще улыбаясь: – Ну ты даёшь... – Валер... Щербина притянул его к себе, обнял и оставил несколько неспешных поцелуев на щеке и шее. – А ты? Ты поедешь? – Нет, к сожалению. Тебя будет сопровождать Партийная делегация, конечно, но, увы, не я. – Почему? – Припять была в основном городом атомщиков и учёных, но теперь здесь жить нельзя. Будем строить новый город – Славутич, и за строительством саркофага я понаблюдаю, и... Своих дел в Москве полно. Мои обязанности Заместителя Председателя никуда не делись. Мир за пределами Чернобыля не стоит на месте. Легасов внезапно почувствовал, как жжёт глаза, и стащил очки, начиная тереть веки. – Валера?.. – Ч-чёрт, прости, Боря, я... – он не сдержался и всхлипнул. Вот и всё. Чернобыль для него заканчивается, вот и наступил тот момент, когда пора прощаться. Это начало конца, и Легасов знал, что так и будет. Как он теперь сможет вернуться к прежней жизни, к преподаванию и стенам Курчатовки? Будет ли ждать с содроганием первых признаков лучевой болезни? Будет умирать, медленно и мучительно? А главное, как он теперь может вернуться к людям, которых по недоразумению столько лет называл своей семьёй? Они теперь ему чужие, а ему придётся вести себя как будто ничего не произошло, врать и притворяться, и главное, не будет рядом Бориса Щербины... Как, как он сможет спать с Маргаритой после того, как узнал настоящую страсть с Борисом?.. – П-прости, это глупо... Я просто... Щербина нежно поцеловал его в губы, не давая договорить. Большие пальцы ласково вытерли слёзы, катившиеся по щекам. Потом он отстранился и прошептал: – Я понимаю. И Легасов знал, что Щербина – тот человек, кто действительно понимает.