Небесный глазок

Щербина вернулся в Москву, уставший от чернобыльских событий настолько, насколько это вообще возможно для такого активного, жизнелюбивого человека. Он надеялся, что когда это всё закончится, то и настроение, и состояние его вернутся в норму, и всё станет как обычно. В конце концов, дома свои, родные люди, да и как говорится, дома и стены помогают. Сын с невесткой и жена появились дома неделей раньше его возвращения, и Борис ждал встречи с лёгким нетерпением, но и дома его ждали плохие новости. Несмотря на санаторий и наблюдения лучших врачей, Раисе стало только хуже. Она уже не могла передвигаться без сдавленного стона боли – ноги ужасно отекали, а доза инсулина стала буквально-таки лошадиной. Становилось ясно, что её смерть – лишь вопрос времени. Она уже была практически на смертном одре, и Борису было ужасно стыдно за то, что он сам был без сил и сам малодушно желал сочувствия и даже жалости к себе, вместо того, чтобы дарить их, хотя это было раньше ему совершенно несвойственно. Если и до Чернобыля они с Раисой отдалялись друг от друга, то теперь им и вовсе стало не о чем говорить: рассказывать про ликвидацию Борис не желал, нагружать тихо умирающую женщину ужасающими подробностями было бы просто бесчеловечно; обсуждать политические и технические стороны происходившего там – Раисе неинтересно. Поведать о лучшем друге, которого он там обрёл? Он как-то попытался, на самом деле, и даже не потому, что ему хотелось поговорить с женой, а потому, что он не мог перестать думать о Валерии ни на секунду, но наткнулся снова на эту раздражающе-снисходительную улыбку. В тот момент Бориса обдало холодом: неужели она знает? Или подозревает? Но как, чёрт возьми, это возможно? Даже он сам, находясь в здравом уме, никогда бы не смог предположить, что его и Легасова будет связывать помимо дружбы ещё и запретная страсть. И всё же, это было. Щербине его не хватало, ужасно не хватало. Он мучался, как заядлый курильщик, бросавший свою вредную привычку, без дозы никотина. Но дела министерские, которых за время Чернобыля накопилась гора, завершение самой ликвидации и проблемы с семьёй не давали ему вырваться почти месяц из этой круговерти. В конце концов, он решил, как последний предатель, подвинуть свои обязательства перед семьёй и сделать то, что обещал Валерию в первую их ночь: добиться путёвок в Крым. Он поднял этот вопрос у главврача Центральной Госбольницы, где все чернобыльцы наблюдались в обязательном порядке. – На Вас могу выписать путёвку хоть сейчас, а профессор Легасов должен для этого явиться ко мне лично со своей медкартой. Если нет никаких медицинских показаний, то подобные направления я считаю нецелесообразными, – сердито ответил врач. – Я Заместитель Председателя Кабинета Министров СССР, товарищ, у меня есть полномочия на всех ликвидаторов комиссии! – прорычал Щербина. Врач, однако, покачал головой, не глядя на зампреда – как будто не боялся его власти. А тот, кто не боится его власти или не считает её достаточным основанием изменить решение... Значит, тот находится под влиянием ещё бо́льшей власти. Борис ушёл из больницы с нехорошим предчувствием, что не обошлось без вмешательства КГБ. Подозрения его усилились, когда Щербина на заседании Кабмина после обсуждения завершения строительства саркофага упомянул, что ликвидаторов нужно приставить к наградам за их подвиги. Горбачёв внезапно скривился, Чарков открыто усмехнулся, а остальные министры странно заёрзали, и это не прошло мимо внимания Щербины. – Ну... Составьте список, – отмахнулся Генсек, всё ещё кривясь. Он не сказал ни «да», ни «нет», но обычно это означало, что положительного ответа не будет. После этого Борис заволновался. Он решительно не понимал, что могло произойти такого, что ликвидация и ликвидаторы вдруг стали темой запретной. Да, он знал, что авария на ЧАЭС – больное место Горбачёва, но так или иначе, такое показное презрение не могло возникнуть просто так. Щербина вызвал к себе Мотовилова и, сжав руки в замок до побеления костяшек, спросил: – Ты слышал что-нибудь о Валерии Легасове с тех пор, как... С тех пор, как я его не видел? – По последним данным он провёл в Вене на конференции пятичасовое выступление с докладом, и после этого его буквально носили на руках. Доклад вызвал несомненный восторг. Борис не смог сдержать довольной, мечтательной улыбки: отчего-то он не сомневался, что его умник без особого труда сделает превосходнейший доклад. – А по возвращении? – Увы, мне неизвестно. – Тогда мне нужна информация о нём после конференции. И на всякий случай, принеси его доклад мне. – Есть только стенограмма. – Тогда расшифруй. – Вас понял, – кивнул Мотовилов. Он был славный малый и всегда точно понимал, где сто́ит задавать вопросы, а где – нет, и что для его начальника действительно важно. Щербина хотел бы успокоиться и верить, что всё в порядке, несмотря на странные нестыковки, но уже вечером того же дня помощник вернулся к нему с какими-то бумагами в руках, напряжённый и встревоженный. – Борис Евдокимович... Я нашёл интересующую Вас информацию... Щербина встал, выжидательно глядя на Мотовилова. – Профессор Легасов проиграл выборы на место директора Курчатовского, и это было однозначно подстроено. Даже его сторонники и товарищи по ликвидации на учёном совете Академии Наук проголосовали за Велихова. Легасов стал невыносим, много пьёт, часто груб с коллегами, плюс постоянные ссоры с женой... – Вот чёрт! Но почему? Что они натворили, завистники?! – сердце Бориса забилось где-то высоко в горле. Валерий, его Валера, как такое могло произойти? Ведь когда они прощались, всё было благополучно! – Боюсь... Боюсь, это не завистники, Борис Евдокимович. Это... Комитет Государственной Безопасности, они обратили некоторое внимание на деятельность профессора Легасова, потому что... Мотовилов положил на стол документ, и Щербина склонился к нему. Оказалось, это выдержки из доклада Валерия в Вене. – Видите?.. Вот здесь... Он выразил мнение, что взрыв на АЭС произошёл не только из-за халатности работников смены, но и из-за систематического нарушения протоколов безопасности в целом при постройке атомных реакторов типа РБМК. Отсутствие ограничивающего фактора в случае аварии... И какие-то графитовые наконечники, я не знаю, что это, но... Вот здесь он утверждает, что они спровоцировали взрыв и без того нестабильного реактора, и упоминает про их дешевизну. Конечно, это... Скорее проблемы научного плана, но КГБ увидел в этом антисоветскую пропаганду. Щербина был в ярости. – Это всё я виноват!!! – прорычал он, одной рукой срывая очки и бросая их на стол. – Я должен был проверить этот чёртов доклад, прежде чем отпускать его... Валера, что ж ты наделал!.. – Я так понимаю, Борис Евдокимович, что преследования Легасова нет. Они просто немного ограничили его сферу влияния... И это прекратится, если с течением времени он докажет своим поведением, что его идеи безвредны, Вы же знаете. – Всё равно! Он умудрился вляпаться в неприятности, и я должен поговорить с ним!.. – Щербина сглотнул, потом медленно выдохнул. – Спасибо за оперативную работу. Мотовилов откланялся, оставив Бориса в смятении. Антисоветские идеи – ну, конечно, в докладе Легасова не было ничего такого откровенно антисоветского, он ляпнул это по своей наивности, но КГБ собаку съели на поиске противоречащих законам идей. И они мастера перестраховки, готовы уцепиться за любую мелочь, особенно теперь, если дело касается Чернобыльской катастрофы. С такой щекотливой темой надо быть поаккуратнее. Щербина надеялся, что сможет донести это до Валерия, заставить его быть осторожнее, когда он, сам того не понимая, балансирует на грани науки и политики. Но хотя бы вся эта шумиха из-за доклада, и можно надеяться, что она ещё уляжется. По крайней мере, они не в курсе, что двое немолодых мужчин занимались любовью вопреки советским законам. Любовью. «Ты старый, сентиментальный дурак, Щербина!» – сказал он себе, пряча лицо в ладони. Вот он попался. *** Через пару дней Щербина смог сбросить с себя часть бумажной волокиты, которая, конечно, была частью его работы. Он должен увидеться с Валерием, чтобы предупредить его, говорил он себе, но на самом деле понимал, что просто хочет снова быть рядом. Слышать его голос, чувствовать его запах, прикасаться... Неважно как. Хоть руку пожать. Борис отдавал себе отчёт, что всё могло измениться с их последней встречи: ужасы ликвидации закончились, Легасов вернулся в семью и, успокоившись, мог перестать нуждаться в нём, престарелом и гордом политике. Но Щербина был бы не Щербина, если бы не решил выяснить это в любом случае. Горькая правда лучше, чем сладкая ложь, с этим Борис был стопроцентно согласен. Щербина так переживал за грядущую встречу, в том числе и за то, чтобы к нему не прицепился «хвост», что отпустил личного водителя и отмахал несколько кварталов пешком, а потом спустился в подземку, чего не делал уже уйму лет, и добрался до Щукинской к четырём часам дня. Ещё час он гулял вокруг Курчатовского, понимая, что не мог не привлечь лишнего внимания, но зато выяснил, что КГБ его не преследует, а значит, встречу можно назвать практически безопасной. Легасов появился на пороге Института в начале шестого, как всегда с неровно висящим галстуком и с сигаретой во рту. Он замешкался, чтобы достать зажигалку (Щербина в этот момент мысленно зарычал на него за то, что не бережёт своё и без того подорванное здоровье), и спустился к воротам, пребывая в задумчивости и словно не видя ничего вокруг. – Валерий Алексеевич! – позвал Щербина, появляясь на его пути. Легасов вздрогнул и вернулся в реальность, фокусируя свой неотмирный взгляд. – Борис Евдокимович! – ускорив шаг, он подошёл ближе, гораздо ближе, чем следовало, и пожал ему руку. – Добрый вечер, какими судьбами? Очень рад Вас видеть! – Добрый вечер, добрый вечер! – Борис улыбнулся, несмотря на серьёзность предстоявшего им разговора. Ладонь Валерия была мягкой, тёплой, просто идеальной во всём, и Щербина вздохнул с сожалением, когда рукопожатие распалось. – Я тоже рад. Позвольте прогуляться с Вами, у меня есть некоторые новости, которые стоит обсудить. Легасов кивнул и показал рукой в направлении Волоколамского шоссе – прямо противположному жилым кварталам Стрешневского района. Долгое время они шли молча, Легасов курил, а Щербина не мог перестать любоваться им, его лёгкой, семенящей походкой, его мягкими изгибами, игрой послеполуденного августовского солнца в его волосах, делающего его почти что рыжим. Они миновали подземный переход через шоссе и попали в практически безлюдное место. Здесь был пустырь, а впереди грохотали пригородные поезда – Щербина и Легасов приближались к станции Покровское-Стрешнево. – Валера, я так скучал, – внезапно нарушил молчание Борис, остановился, шагнул навстречу и стиснул Валерия в объятиях. Академик тут же горячо ответил на объятие, прижимаясь носом к уху, и это был точно не дружеский жест, но Борис запретил себе думать об этом и с усилием отстранился. Сначала он должен предупредить Валерия об опасности. Они продолжили идти, пока не скрылись от посторонних глаз в тени железнодорожного моста. Легасов докурил сигарету и потянулся за второй. – Да брось ты эту дрянь, в конце концов! Щербина решительно отобрал сигареты и зажигалку и сунул к себе в карман. – Да какая уже теперь разница... – пессимистично отозвался учёный, провожая взглядом свои курительные принадлежности. – Разница есть. Не надо усугублять... – Беспокойство обо мне больше не входит в твои должностные обязанности, – кисло проговорил Валерий. – Оно входит в мои общечеловеческие обязанности! Валера... Ты не рад меня видеть? – Что? Конечно, рад! Просто не ожидал, что придёшь... Ты такой важный человек, занятой, и приходишь ко мне сам. – Ты в курсе, что тебя взяли на крючок КГБ? – Ну... Скажем так, я ощутил, что что-то изменилось. – Из-за выборов, наверное, в первую очередь. – Угу, – Валерий хмыкнул и отвёл взгляд. – Мне в глаза улыбаются, а за глаза... Я, может быть, по-твоему, и наивный идиот, но я умею видеть и слышать больше, чем мне демонстрируют. Только не понимаю, почему. – Ты в Вене заявил о каких-то системных неполадках в советской атомной энергетике, и для них это прозвучало, как обвинение Советского Союза... – Что?! – Легасов, до этого ковырявший ботинком какие-то камешки на земле, возмущённо вскинул голову. Одна тёмная прядь волос упала на очки, но он даже не обратил внимание. – Я ведь учёный! Я всего лишь сказал правду! – Правда – очень опасная вещь в нашей стране, Валера. С ней нужно быть осторожным. – Но ведь... Борис, в СССР шестнадцать реакторов типа РБМК! И все они – мины замедленного действия! Как я мог молчать? Если привлечь к этому внимание научного сообщества, то можно настоять на массовом ремонте станций! Я не хочу, чтобы погибли ещё люди. Ульяна рассказала мне страшные вещи... – Ульяна! – воскликнул Борис, борясь с приступом глупой ревности. – Это она тебя надоумила? – Ты тоже должен хотеть того, чтобы подобная катастрофа никогда не случилась больше! – Я хочу! Но прежде всего я хочу, чтобы с тобой было всё в порядке. А ты не бережёшь себя! – А смысл? Я уже ходячий мертвец. Щербину передёрнуло. Меньше всего на свете он хотел видеть смерть Валерия. Он подошёл почти вплотную к учёному, положил ему руку на плечо и заговорил, едва сдерживая дрожь в голосе. – Валера, я должен тебе кое-что сказать. Я... Я был неправ. – Прекрати, Боря, – негромко ответил Валерий, глядя глаза в глаза. – Ты ни в чём не виноват. – Нет, но я... Помнишь, я говорил тебе, что любви не существует? Я был неправ. Я просто... – он сглотнул пространные речи, которые трусливо крутились на языке. – Я люблю тебя. И снова то ощущение, будто время застыло, и нет никого и ничего вокруг, кроме них двоих. Валерий очнулся внезапно, с силой схватил Бориса за отвороты пиджака и впечатал в опору железнодорожного моста, накидываясь с неистовыми поцелуями. Только годами отработанная реакция помогла Борису – мозг на несколько секунд просто перестал соображать. Ладонь политика решительно накрыла губы Валерия, не давая разойтись, и учёный чуть отстранился, дрожа всем телом. – Не... Здесь... – выдохнул Щербина. – Здесь... Нельзя. Опасно. Легасов убрал руку со своих губ, глядя на Щербину взглядом, полным любви и желания. – Я тоже тебя люблю, – прошептал он. – Боря... Я люблю тебя, не могу без тебя. Ты мне нужен. Сделай что-нибудь, пожалуйста, умоляю... – Здесь поблизости есть хоть одна гостиница? – Есть, но... – Не важно. Всё неважно, – Борис ласково сжал пальцы Валерия. – Веди. *** Гостиница, приютившая их, была хуже среднестатистического студенческого общежития, с отклеивающимися серыми обоями и вздутым линолеумом странного цвета, но им обоим было наплевать на всё. Едва за ними закрылась дверь, Борис прижал Валерия к стене, подняв руки над его головой и переплетя пальцы. Борис целовал его так глубоко, пока у самого не поплыли перед глазами цветные пятна. Валерий отвечал, не оставаясь в долгу, кусался, скулил, рычал и извивался, и вскоре комнату наполнили стоны, скрип старой кровати и запах двух разгорячённых тел, без остатка отдающихся друг другу. Ни один из них не мог сказать, сколько продолжалось их безумие – оба просто тонули друг в друге, в этой любви, полной страсти, доверия и заботы друг о друге. И даже когда страсть приутихла, они лежали переплетясь так, что невозможно было понять, где начинается один и заканчивается другой, тесно прижавшись друг ко другу и продолжая заново исследовать руками распалённые тела. Поцелуи из горячечных превратились в ленивые, и хотя губы уже припухли так, что даже чуть-чуть покалывали, прекратить целоваться было практически невозможно. С трудом оторвавшись от поцелуев и фокусируя подслеповатый взгляд в темноте, Валерий поднялся, пробормотав что-то вроде: «Я за полотенцем только», – и уже поднялся было на ноги, как был остановлен Борисом, схватившим его за руку. – Ты ведь понимаешь, что ты теперь только мой? – сказал Щербина и сам ужаснулся тому, как звучал его голос. Ни один приказ ни разу в жизни он не отдавал таким твёрдым, металлически-безапелляционным тоном. – Ты знаешь, что я теперь не отпущу тебя больше никуда? Легасов вздрогнул и подавился вдохом, неотрывно глядя на политика, а потом резко вернулся в постель и прижался носом к паху Бориса, сжимая его бёдра, как утопающий соломинку. Не успел Борис понять, что происходит, Валерий склонился над его животом и принялся жадно вылизывать плоды их страсти. Бориса пронзила горячая волна дрожи от осознания, что на их коже его сперма смешалась со спермой любимого человека, и Валерий сейчас собирает губами и языком этот коктейль. Едва он закончил, Борис подтянул его к себе и поцеловал, сходя с ума от солоноватого вкуса. Осознание того, что Валерий и вправду сделал это, заставило Бориса опрокинуть его на спину и проделать то же самое. Складывалось ощущение, что происходящее было каким-то странным ритуалом, скреплявшим их между собой чем-то вроде безмолвной клятвы. Даже член Бориса дёрнулся от этой мысли, несмотря на то, что к боевой готовности он будет готов очень нескоро. Только настоящая любовь может творить такое с людьми, не иначе. В конце концов Щербина отстранился и лёг рядом, жадно разглядывая лицо лежащего перед ним учёного, и стал гладить его шелковистые волосы. – Я так тебя люблю, я даже не думал, что это возможно, – прошептал Борис нежно, но отчего-то в голос его закралась горечь. – Почему, мы не встретились раньше?.. – Если бы мы встретились раньше, мы бы не полюбили друг друга, – так же тихо ответил Валерий, подставляясь под прикосновения Бориса. До чего же он был чувствительный, нежный, отзывчивый, и в то же время такой сильный и страстный... Борис с каждой секундой всё отчётливее понимал, что потерялся в нём навсегда. – Нет, полюбили бы. Я верю в это. У нас с тобой больше общего, чем кажется. И не в Чернобыле дело, катастрофа просто ускорила наше сближение. Валерий взял его руку, перебиравшую его пряди, и стал целовать, втягивая в рот кончики пальцев, облизывая костяшки, покрывая россыпью мелких поцелуев ладонь и запястье. – Может, ты и прав. Полюбили бы. Я не представляю себе ни одного сценария, в котором бы я в конце концов не влюбился в тебя по уши, как сейчас. Но мы никогда бы не признались в этом друг другу. Он поднял на Бориса глаза, всё ещё удерживая его ладонь в своих. – Я никогда не отказался бы пройти Чернобыль ещё раз, зная, что в конце обрету тебя, Боря. Борис обхватил его обеими руками и прижал к своей груди его тяжёлую голову. Ему понадобилась пара минут, чтобы удержать себя от слёз, прежде чем он смог ответить: – Я тоже, Валера.