Небесный глазок

Легасов впервые в жизни был одновременно так счастлив и так несчастен. Он боялся произнести про себя «на закате жизни», хотя, по сути, так оно и было. Глаза постоянно жгло, они слезились, зрение, и без того не идеальное, ухудшилось ещё сильнее, врачи уже наблюдали резкое снижение количества красных кровяных телец и повышение лейкоцитов – и было ясно как день, что динамика прогрессирующая. И всё же, впервые за долгие годы Легасову так хотелось жить. Их встречи с Борисом были редкими, нерегулярными – и всегда по инициативе Бориса. Прошедший огромный путь политических игр, он знал, когда и как безопасней встречаться, и Валерий старался доверять ему, хотя иногда сетовал на то, что ужасно скучает и хочет видеться чаще. В ответ он обычно получал взгляд, полный нежности и горечи, и поцелуй-обещание. Но даже эти редкие встречи поддерживали в нём огонь жизни. Их тайный роман длился уже около полугода, и в феврале восемьдесят седьмого им удалось встретиться снова. В этой разваливающейся гостинице, где коридоры пропахли тухлыми яйцами, а по стенам расползались паутины трещин, они оказывались в какой-то другой вселенной, доступной лишь им двоим, и на несколько часов не существовало ни Чернобыля, ни Горбачёва, ни КГБ, ни их семей, а только две души, навсегда вросшие друг в друга. В этот раз Щербина был особенно властным и страстным, словно заявляя права на Валерия, который и так отдавался ему без остатка. Прижав любимого спиной к постели, Борис оставил на его груди, прямо там, где за грудиной бьётся сердце, очень сильный засос, который (Валерий не сомневался) побагровеет через пару часов и останется надолго напоминанием об их сегодняшней ночи. Потом Борис лизал и кусал соски, не давая Валерию вырваться из-под умопомрачительных ласк, яростно выцеловывал какие-то странные узоры на животе и, в конце концов, расположившись между мягких бёдер, вобрал в рот член – этого он ещё никогда не пробовал. Они вообще не торопились в интимном плане, им всегда хватало ласк руками, разве что ещё один раз Валерий попытался повторить свою попытку довести Бориса до пика губами и языком, но она вновь не увенчалась успехом. Всё же оба были старыми и консервативными мужчинами. И то, что Борис теперь делал, возносило до небес не только в виде физического удовольствия, но и от мысли, что именно Борис делает это для него. Валерий закрыл глаза, чувствуя, как струйки слюны стекают по яйцам и в паховые волоски. Несмотря на неумелость Бориса, который суетился и копошился больше, чем сосал, Валерий был практически на пределе, и даже испытал почти что облегчение, когда обжигающая глубина рта покинула его. Но пока он лежал, пытаясь отдышаться, всё ещё возбуждённый донельзя, его член внезапно стал проникать во что-то куда более горячее и тесное, чем кулак или рот. Сверху раздался болезненный вскрик, заставивший Валерия распахнуть глаза и сфокусироваться на происходящем, хотя эрекция горела огнём, призывая бездумно толкаться в горячую глубину до тех пор, пока он не кончит. Над ним нависал Борис, упираясь ладонями в постель; глаза его были зажмурены, брови сведены к переносице, он загнанно дышал, но упрямо продолжал насаживаться на член Валерия. – Ч-ч-ч-что, чёрт возьми... Чт-то т-ты делаешь? – удерживаясь на грани сознания, выдавил Валерий. – Прекрати, тебе же больно! – Это неважно, – выдохнул Борис, весь дрожа. Пот бежал по его вискам и шее, на которой вздулись от напряжения вены. – Давай, возьми меня. Валера! – Нет! Нет! – бездыханно прошептал Валерий, но Борис был непреклонен. Он стал покачиваться взад-вперёд, и это свело с ума обычно такого робкого и скромного учёного. Сам себя не контролируя, Валерий стал подаваться бёдрами вверх, ощущая сладкое давление бархатистых стенок вокруг члена. – Да... Да... Вот так, Валера, кончи в меня, – прорычал Борис, и вскоре тело Валерия сотряс оргазм, равного которому он не испытывал никогда. Он выгнул спину, выплёскивая в горячее нутро упругие струи спермы, содрогаясь в безумных конвульсиях. Но осознание произошедшего пришло незамедлительно, едва утихла последняя дрожь крышесносного наслаждения. Валерий вскрикнул, подрываясь с постели и включая лампу на прикроватной тумбочке. Борис лежал без движения и внимательно смотрел на любимого профессора. – Что ты наделал?! – закричал Валерий в ужасе. – Зачем ты позволил мне изнасиловать тебя?! Как ты мог!!! – Ты не изнасиловал меня. Я хотел этого, – ответил Борис практически с блаженной улыбкой. – Повернись! Повернись, я сказал, я должен убедиться, что с тобой всё в порядке! Борис послушно перевернулся на живот, чуть скривившись от боли, позволяя Валерию раздвинуть ягодицы и внимательно всмотреться в его самую интимную часть тела. – Крови нет, – резюмировал Легасов уже гораздо спокойнее и, глубоко вздохнув, извиняющеся поцеловал каждую половинку, затем поясницу, и лёг рядом, обнимая Бориса. – Ну зачем ты так, Боря? Почему... Почему ты этого хотел, это же больно? Борис повернулся к Валерию лицом. – Я за свою жизнь испытал очень много разной боли, и это была не самая худшая из всех, поверь. Я бы никогда не сделал то, что знал бы, что не выдержу. Просто я... Ты часто говоришь, что мы редко видимся, что ты очень скучаешь без меня, но ведь и я без тебя тоже. Я хотел, чтобы со мной было что-то, что напоминало бы о тебе. – Боль?.. – учёный округлил глаза. – Да, – кивнул Щербина, прижимаясь ненадолго к губам Легасова. – Боже, как я люблю тебя... И теперь некоторое время я буду чувствовать тебя в себе. – Значит, теперь у тебя со мной будет ассоциироваться боль, – печально вздохнул Валерий. – Мне жаль... – Нет, нет, ты не боль. Ты – всё, что угодно, но никогда не будешь болью для меня. Нас сплотила общая боль. Мне больно разлучаться с тобой. Но ты сам... ты лучшее, что у меня было и есть. Легасов продолжал лежать опечаленный, думая о том, что он ранил своего любимого, и Борис, видя это, захотел немного его развеять и потрепал по плечу. – Представь, сижу я перед Горбачёвым и всеми этими важными дядьками, и ёрзаю на стуле. И думаю о том, что твой член был во мне, пока они что-то там серьёзно вещают... Валерий не удержался и фыркнул, и следом за ним хихикнул Щербина, так что некоторое время они оба беззаботно смеялись, лёжа в обнимку, будто в их распоряжении было всё время мира. Когда смех утих, Валерий положил голову на грудь Бориса, позволяя гладить себя по спине и заднице, что Щербина делал с явным удовольствием. – Давай всё бросим и убежим. Давай жить в какой-нибудь глухой деревне, где до нас никому не будет дела, – прошептал Легасов, целуя Щербину в солнечное сплетение. – Почему я должен причинять тебе боль, только чтобы ты чувствовал меня рядом? Пожалуйста, Боря, я больше так не могу, неделями без тебя... Борис прижал его к себе крепко-крепко, тяжело вздыхая. – Ты же знаешь, что это невозможно, любимый. У нас у обоих есть обязанности... Не бывает ничего так просто... – Мы же любим друг друга! Почему мы должны мучаться? – Ты же умный человек, Валера... Наши семьи... – Ты теперь вдовец. А у меня с моей уже давно никакой семьи. Она будет рада, если я сольюсь, поверь. – Наши должности... Мои политические обязанности... – Плевать на политику, Боря! Что это за справедливое государство, когда меня наказывают за правду и готовы наказать за то, кого я люблю? Ни одна теория не жила долго, если у неё был заведомо ложный фундамент! Помяни моё слово, государство не может строиться на такой безумной лжи, в которой оно погрязло сейчас! – Ты это про Советский Союз? Не может такого быть, чтобы он когда-то закончился. – Я уверен, что Союз закончится, и очень скоро. – Ладно, не неси ерунду. В политике ты никогда не был силён. Мне жаль, но мы не можем уехать, даже если я этого хочу так же сильно, как и ты, любимый. Но у нас впереди ещё чернобыльский суд. – Ты сам говорил, что этот суд будет показушный. Что вердикт уже вынесен, и наши показания не особо там и нужны. Щербина поцеловал Валерия в макушку. – Это так, но нам всё равно придётся выступить. Главное, промолчи ты про свои наконечники, ради всего святого! – Боря, но а как иначе? Ведь это усугубило ситуацию и тем самым спровоцировало взрыв! Они до сих пор не начали ремонт реакторов... – Проверки на всех АЭС уже ведутся. Они боятся привлечь внимание общественности и западных СМИ. Всё будет постепенно. – Твои бы слова да богу в уши, – пробормотал Легасов, елозя на постели и устраиваясь поудобнее. – Поспи, родной мой, – с необычайной нежностью шепнул Борис, слыша, как любимый зевает. – Я люблю тебя. – Когда мы встретимся в следующий раз? – Я думаю, в суде, – Щербина постарался, чтобы его голос звучал ровно. Легасов разочарованно застонал, обвивая любимого руками и ногами, как осьминог, не желающий отпускать свою добычу. – Как после этого я смогу уснуть? Зная, что не увижу тебя почти месяц? Борис молчал, сглатывая тяжёлый ком в горле. Валерий задумчиво потёрся носом о грудь Бориса, ероша тёмные волоски. – Наверное, теперь я понимаю, почему ты хочешь чувствовать меня внутри себя. Даже таким способом... Боря, а ты сделаешь то же самое для меня? Щербина приподнялся на локте, вглядываясь в несчастное лицо учёного. – Ты уверен? – Да. Да. Я тоже хочу чувствовать тебя. Несколько долгих секунд они внимательно смотрели друг на друга, почти не моргая. Наконец, Борис осторожно произнёс: – Хорошо... Если ты не передумаешь, то... утром я сделаю это для тебя. А теперь спи. – Я не передумаю. Я тоже до безумия люблю тебя. *** Одно дело – знать, что ты умираешь, что в организме уже запущены необратимые процессы. И другое дело – чувствовать это каждой клеточкой своего тела. У Легасова ломило все кости, тело ужасно болело, постоянно кружилась голова – то ли из-за недостатка гемоглобина, то ли из-за того, что ему постоянно приходилось напрягать зрение и носить очки с самыми мощными диоптриями. Зрение ухудшилось до такой степени, что он с трудом мог читать и еле-еле писал. Он даже лекции в Институте теперь читал в основном сидя, потому что стоять весь день стало невыносимо, и постоянно кашлял, потому что лёгкие и связки просто не выносили такой нагрузки. Но это всё была полнейшая ерунда по сравнению с тем, что творилось у него в душе. Прошёл почти год с того самого суда, и с тех пор Легасов больше не видел Бориса, а жить без его поцелуев, объятий и спокойного, тёплого голоса было просто невыносимо. Каждый день, каждую секунду он ощущал эту невыносимую потерю – Щербина был единственным близким ему по духу, тем, кто всегда понимал его, даже когда их взгляды расходились. Узнать, что такое тотальное одиночество после того, как в его жизнь ворвались любовь, забота и взаимопонимание – было худшим контрастом из всех возможных. Легасов был словно опустевший сосуд, изнемогающий от собственной пустоты; он не мог соображать, терялся в людных местах, часто путался в словах, и единственное, что его спасало поначалу – это стихи, первые в жизни такие искренние и складные, которые он потом всё равно сжигал. Но через некоторое время даже это перестало помогать. Он не помнил, когда и отчего ему пришла идея записать кассеты со своими воспоминаниями о Чернобыле – может, в пьяном бреду, может на работе, за чтением книги с лупой, может на прогулке с Малышом – единственным живым существом, ещё дарившим ему своё тепло и сочувствие. Пёс стал его отдушиной, и всё, что мог вспомнить, Легасов рассказывал ему, а потом, когда мысли облекались в слова, записывал на кассетный магнитофон. В основном это были нейтральные факты, которые – он считал – научное сообщество должно услышать и принять во внимание, чтобы катастрофа, подобная Чернобылю, больше никогда не повторилась. А потом ему пришла мысль, что, когда кассеты будут готовы, можно прекратить свои мучения, своё бессмысленное блуждание по этой земле. А значит стоило оставить одно, последнее послание. Он расположился на пустой кухне с магнитофоном, пепельницей и стаканом воды. Малыш улёгся у его ног, глядя на хозяина преданными глазами, и больше никого дома не было – Алёша учился, Маргарита была на работе, а его, Валерия, в очередной раз освободили от проекта, в котором он хотел поучаствовать. Он включил запись, глотнул воды и негромко произнёс: – Здравствуй, Боря. В глазах тут же предательски защипало. Легасов поставил запись на паузу, вытер глаза и закурил, и только тогда смог продолжить: – Я не знаю, что я делаю. Я не знаю, зачем я это делаю. Я вообще не знаю, зачем я живу, я ведь даже не живу, я медленно умираю. Бесполезный, дряхлый, больной старик. Но я бы всё перенёс, будь рядом ты. Я тебя не виню, я знаю, что КГБ после суда часто ошиваются поблизости, я их видел пару раз. Может, они и тебя преследуют? Да нет, вряд ли, ты ведь важный человек. Самый важный из всех, и был всегда. Вздохнув, он сделал ещё одну затяжку и продолжил: – Они хотели создать институт атомной физики с новыми данными, полученными после катастрофы, и меня назначить директором – маленький институт, гораздо меньше Курчатова. Но в конце концов, прикрыли лавочку. В последнее время вообще ведётся много хороших проектов, но сто́ит появиться там мне – и его мило сворачивают. Я теперь никто. Ты бы в очередной раз, конечно, сказал, что я наивный идиот, и был бы прав. Ты всегда в конце концов оказываешься прав, но я не могу переделать себя, я такой, какой я есть, прости меня. Прости меня за всё, прости, что не послушал тебя, когда мог ещё что-то изменить. А теперь... Знаешь, всё пошло кувырком. С женой я не в ладах, уже давно, а тут... Чёрт, я просто схожу с ума, наверное. Не может быть, чтобы это была моя жизнь! Мой сын сбил человека на машине. Пока ещё он ходит в институт, но на него уже заведено дело, и идёт следствие. Скорее всего, его посадят. Ты понимаешь, мой сын – уголовник теперь! Рита требует, чтобы я подключил все свои связи и откупил его, только какие у меня теперь связи?.. Меня больше никто не хочет слышать. Но знаешь, даже если бы у меня была возможность, я бы не стал его спасать, как бы дико это ни звучало. Может, тюрьма его перевоспитает, хоть немного, раз я всё упустил. Когда росла старшая, я ещё не был знаменитым профессором, и жили мы в скромной квартирке, и выросла она человеком. А с ним у меня уже были все привилегии, и Рита заставляла меня ими пользоваться. Да, Рита! Это всё она виновата, она его испортила, она всё ему позволяла! Но я теперь ни о чём не жалею. К чёрту всё, главное, я встретил тебя! Спасибо тебе, что ты есть. Легасов отключил диктофон и тут же услышал за спиной сдавленный, судорожный вздох. Он резко обернулся – Маргарита стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди, злая и несчастная. – Так вот, значит, что ты думаешь обо мне на самом деле, – еле слышно произнесла она. Её буквально трясло от едва сдерживаемых эмоций. – Сколько ты слышала? – обеспокоенно спросил Валерий, загораживая собой диктофон. Малыш встрепенулся, чуя страх хозяина. – В основном... Только про сына. Я так и знала! – крикнула она внезапно не своим голосом. В нём сквозило столько боли и отчаяния, словно Валерий пригрозил её убить. – Я знала, что ты мне изменяешь, с этой вашей Ульяной или ещё с кем-то, но ты всё отрицал, говорил, я выдумываю! Ты лжец, предатель, Легасов!!! Профессор опустил голову и отвёл глаза. Он просто не знал, что сказать – отсутствие Бориса в его жизни наравне с болезнью опустошило его, и теперь он засыхал, как дерево без корня. Оправдываться больше нет смысла. – Скажи мне только одно, – прорычала жена. – Скажи мне, когда ты меня разлюбил и за что? Что я сделала не так? Чем оттолкнула тебя? Валерий снова поднял на неё взгляд и поразился тому, что не узнавал ту женщину, с которой прожил почти тридцать лет и которую считал своим близким человеком. – Знаешь, я недавно понял, что и не любил тебя никогда, – спокойно ответил он. – Всё то, что было между нами – это лишь видимость. Мне жаль. Маргарита просто развернулась и ушла в спальню: он слышал, как она плачет навзрыд, и ужасался тому, что не чувствует ничего. Ни сочувствия, ни вины, ни боли – всё его существо раз и навсегда принадлежало Борису Щербине. С того дня Легасов больше не ложился в спальне, перебравшись в комнату сына, которого тем же вечером забрали в СИЗО. Несколькими днями позже он выпил целый бутылёк снотворного сразу и очнулся в Центральной Больнице в Крылатском с чётким осознанием того, что дошёл до ручки. Борис его не спасёт из этого водоворота. Пора самому решить, наконец, что делать со своей жизнью. После выписки из больницы он купил верёвку.