Небесный глазок

Жёны или мужья редко устанавливают с родителями супругов тёплые и доверительные отношения, однако в случае Людмилы Щербины было иначе. Она очень любила и свёкра, и свекровь, как родных, даже несмотря на то, что они были такие разные. И это было не потому, что свои родители были с ней грубы или жестоки, вовсе нет; просто семья Юрия была замечательной, Раиса Павловна и Борис Евдокимович – добрыми, честными, благородными людьми. В доме Щербины её приняли как родную и никогда не заставляли чувствовать её чужой или хуже других. Именно поэтому Людмила совершенно добровольно ухаживала за свекровью, когда та слегла совсем, а потом, когда после её кончины заболел и свёкр, Людмила старалась по максимуму подарить ему свою заботу и признательность. В один из ненастных ноябрьских дней восемьдесят восьмого года Борис Евдокимович появился дома намного раньше обычного и, наскоро поприветствовав невестку, прошествовал в свою комнату. Людмила была взволнована: она знала его любовь к порядку и режиму дня, поэтому каждый раз, когда распорядок менялся, она могла точно сказать – что-то случилось. Вздохнув, она проследовала за свёкром. – Борис Евдокимович, может хоть пообедаете? Я там сварила кислые щи, как Вы любите. – Спасибо, Людочка, золотце, накормишь ими Юрку, а мне надо торопиться, – с этими словами он достал из шкафа свою командировочную сумку и стал бросать в неё одежду. – Опять уезжаете? Направляют Вас куда-то? – спросила она. Борис Евдокимович неопределённо пожал плечами, поэтому невестка быстро подошла к нему, отобрала сумку и крепко обняла, уткнувшись носом в плечо. – Бога ради, не уезжайте, Борис Евдокимович. Скажите им, что Вы болеете! Вам нельзя ехать! Пожалуйста! Он мягко потрепал её по плечу. – Это моя работа, Люда, – сказал он негромко. – Ну, чего ты? – Вы не должны. Вдруг там снова опасно? Вы такой хороший человек... – Ты обо мне многого не знаешь, – горько усмехнулся свёкр, пытаясь отстранить молодую женщину, но та вцепилась в него очень основательно. – Я знаю больше, чем Вы думаете, – пробормотала Людмила в воротник рубашки политика, а потом решительно взяла его за руку и отвела в большую комнату, где усадила на диван и снова обняла, ещё крепче, стала гладить по волосам. – Я знаю, что Вам сейчас очень тяжело, и не представляю, как Вы держитесь. Тяжело терять тех, кого по-настоящему любишь. Борис Евдокимович напрягся в её руках. – Да, Раиса была хорошей жен... – Я сейчас не про Раису Павловну говорю, а про того учёного, с которым Вы познакомились в Чернобыле. Он дёрнулся, выпутываясь из её объятий, но Людмида снова притянула его к себе. Борис Евдокимович закрыл глаза, сдаваясь на милость своей невестке. – Откуда ты знаешь? – наконец хрипло прошептал он. – Раиса Павловна сказала. Она часто говорила, что знает, что Вы с ней только потому, что так надо. Вы правильный человек и всё всегда делали правильно. – Я даже ни разу не попросил у неё прощения... Я не знал, что она знает – я ведь не говорил ей... – Не обязательно говорить всё. Мы, жёны и матери, многое знаем и чувствуем и так. И она никогда не злилась на Вас, поверьте. Часто даже говорила: как я рада за моего Борю, что теперь он не один. Каждый должен иметь себе человека по духу и сердцу, и в этом нет ничего плохого. Людмила почувствовала, как намокает ткань её домашнего платья на плече. – Я так виноват кругом... – всхлипнул свёкр, теперь уже сам крепче стискивая её в объятиях. – Я предал свою жену, которую никогда и не любил... Я полюбил мужчину, как последний извращенец... А потом не смог удержать любимого человека, позволил ему дойти до крайности... Я часто думаю о том, что это я убил Валеру, я во всём виноват, и я заслужил эту болезнь и эту боль, Людочка... – Нет. Нет, это не так, Борис Евдокимович, – шептала она, баюкая старого человека в своих руках. – Вы ни в чём не виноваты, перестаньте... Помните, что Вы всегда можете прийти ко мне, и я приму Вас, что бы ни происходило. Вы хороший человек, Борис Евдокимович... И Вы, и Ваш учёный, вы хорошие люди, вам просто не повезло... Ну, тихо-тихо, чшшш... Возможно, именно это принятие заставило уже сломленного человека, Бориса Щербину, пережить всё то, что проиходило с ним и до, и после этого разговора. Как бы ни было тяжело терять Валерия, его любимого и единственного, и жить дальше без него, каждый день ощущая непрекращающуюся боль в груди, поддержка близких людей спасала его из трясины этого безумия и одиночества. *** Генерал Тараканов однозначно видел, что тот Борис Щербина, которого он узнал за несколько лет работы в Кабмине, тот Щербина, с которым они вместе пережили Чернобыль и человек по имени Борис Щербина сейчас – это были две абсолютные противоположности. Многие говорили: конечно, такие ужасные события, как Чернобыль, никогда не проходят незаметно. Но Тараканов знал несколько больше, чем другие люди, о «таких» событиях. Он был военным. Он знал, что Щербина тоже воевал. И ещё он видел, что прошло почти полтора, может даже два года, прежде чем Щербина так резко изменился. Может быть, конечно, не последнюю роль сыграла его ужасная болезнь – сам Тараканов провёл в Зоне Отчуждения гораздо меньше времени и последствия его облучения проявятся позже и будут наверняка легче переносимы. И ещё Тараканов знал, что Борис Щербина – хороший человек, и ему требуется поддержка. И именно поэтому он согласился поехать с ним в Спитак. Ужас объял даже видавшего виды генерала, когда он увидел, как несколько городов стихия просто сравняла с землёй. Выжившие бесстрашно лезли на руины, рискуя сами провалиться или быть раздавленными, а из-под завалов раздавались крики ещё живых, застрявших между жизнью и смертью. Люди обдирали в кровь заледеневшие руки и ноги (зима стояла необычайно лютая, как назло), пытаясь достать из ловушек родных и любимых. Тараканов повернулся к Щербине и едва успел поймать его – тот как раз начинал медленно оседать на землю. Хорошо, что с ними были полевые врачи в уже созданном палаточном лагере. – Борис! Борис, держись! – увещевал генерал, пока фельдшер распускал галстук и надевал на зампреда кислородную маску. Бледный как смерть, Щербина постепенно задышал ровнее и взгляд его стал осмысленнее. Тараканов смог увести его в одну из палаток, где было хоть немного потеплее и не было видно того ужаса, что творился на улицах Спитака. – Может, тебе стоит уехать? Борис?.. Тот замотал головой и закрыл глаза ладонью, всхлипывая прямо в кислородную маску и что-то мыча. Тараканов аккуратно убрал устройство и переспросил: – Евдокимыч, ну что такое? – Они... Там... Лежат под... Некому им помочь... – Мы здесь, чтобы помочь им. – Валера так же лежал под завалом... Не под камнями, да, – причитал Щербина, сжимая голову. – Под завалом болезни, нелюбви, зависти и лжи... И я его оставил там, умирать в одиночестве... Я... Он снова начал задыхаться, и Тараканов быстро вернул маску на место, уступая место врачам. Первые пару ночей они так и провели в палатке, откуда давали команды, наблюдали за ходом срочных работ, мобилизовали военных и выхаживали раненых. Щербина несколько раз выходил на площади и в громкоговоритель призывал не разводить панику, не подставляться под опасность и не мешать специалистам работать. Из Спитака то и дело выезжали вереницы автобусов и вылетали вертолёты, эвакуировавшие зону поражения. Тараканов как мог, пытался поддерживать коллегу и друга, но болезнь, усугублённая горем, всё равно прогрессировала просто беспощадно. Во время холодных ночей в палатке Борис простыл, и не выздоравливал, даже когда им подогнали тёплый трейлер для бумажной работы и ночёвки. Спал он плохо, постоянно кряхтел, стонал и кашлял, не давая отдохнуть Тараканову. Один раз генерал проснулся глубокой ночью от того, что Щербина что-то хрипло кричал. Боясь, что он опять начнёт задыхаться, Тараканов встал и подошёл к его постели, решив его разбудить. – Евдокимыч, проснись, – позвал он, встряхнув его за плечо. Борис затих и потом заёрзал. – Валера?.. – он открыл глаза, постепенно возвращаясь в реальность, и, когда узнал в стоящем рядом Тараканова, даже не пытался скрыть досады и разочарования, и генерал невольно почувствовал себя виноватым. Вот, значит, как это будет, сказал он себе. Вот отчего так сдал Борис Щербина. Тараканову даже стало немного тревожно, почему из всех друзей и близких людей именно смерть Валерия Легасова так сломала Щербину. Конечно, учёный был хорошим человеком, но возможно ли это, что Щербина тоскует по нему сильнее, чем по собственной жене, и если да, то почему?.. На этот вопрос генерал так и не нашёл ответа. *** Даже такой преданный Советскому Союзу человек, как Мотовилов, негодовал, что в эпицентр очередной катастрофы они послали сломленного и умирающего Бориса Щербину. Как мог глава государства так беспечно разбрасываться своими кадрами? Да, Щербина был влиятельный человек, он смог привлечь в этот раз даже помощь с той стороны Железного Занавеса, он умел принимать очень правильные решения, но разве не стоило его поберечь, хоть немного? Разве он не сделал для своей Родины более, чем достаточно?.. Зампред вернулся с острой степенью пневмонии, почерневший от ужаса и горя, но даже не лёг в больницу – почти сразу вернулся к своей обычной министерской рутине. Мотовилов ещё в мае заметил какие-то странности в его поведении, а в его обязанности входила, в том числе, и поддержка имиджа и авторитета своего начальника. Что говорить теперь, когда он ходил, чуть пошатываясь, постоянно кашляя кровью и едва был в состоянии выполнять свою работу? Мотовилов был полон решимости уговорить его взять больничный и с этим разговором пришёл в его кабинет. – Борис Евдокимович?.. Можно? Казалось, зампред пребывал где-то в другом мире. Он с трудом сфокусировал отсутствующий взгляд на вошедшем, поприветствовав его кивком. Помощник был готов начать свою настойчивую тираду, но внешний вид Щербины немного сбил его с толку. – Эм... Борис Евдокимович? – Что-то не так, товарищ? – слабым голосом отозвался Щербина. – Вы... Вы перестали носить белые рубашки. – Разве?.. – А... Вы даже не замечали? – поразился Мотовилов. Борис Евдокимович встал и нетвёрдой походкой, так не похожей на его обычную, подошёл к зеркалу, удивлённо глядя на себя. – И правда... Чёрная, – рассеянно произнёс Щербина, поправляя перекошенный воротник. – Вы уже несколько месяцев ходите в чёрном. Я думал, Вы специально, – Мотовилов был немного сбит с толку. – Простите, если лезу не в своё дело, но... Вы носите траур?.. Зампред покачал головой, всё ещё глядя на своё отражение, но взгляд его снова стал неотмирно-расплывчатым. – А что, обо мне уже пошёптываются? – переспросил Борис Евдокимович. – Строят теории, кто разбил сердце Заместителя Председателя?.. – Не понимаю, о чём Вы, Борис Евдокимович... – Не надо, Мотовилов. Я сам за собой не замечаю, а ты уже заметил. Щербина выглядел так, будто вот-вот заплачет. Мотовилов набрался храбрости, глубоко вздохнул и сказал как можно твёрже: – Борис Евдокимович, я не дурак. Кто-то другой мог не заметить или не понять, но не я. Я Вас знаю достаточно давно, ещё с Тюменского обкома. Я не буду обсуждать это с Вами, если Вы не хотите, в конце концов, это Ваше личное дело, с кем и как Вы общаетесь, и это не делает Вас хуже как человека, я в этом стопроцентно уверен, но... Жизнь продолжается, понимаете? Вы ещё нужны здесь. А Вы мучаете себя. Я очень Вас прошу поберечь себя и лечь в больницу, Вы ведь болеете. Вам необходимо лечение и отдых... Теперь Щербина смотрел в упор на помощника, и в глазах его отражалась глубокая благодарность. – Я и так уже почти что труп. Если ты понимаешь больше, чем говоришь вслух, то ты должен понимать, что для меня больше нет смысла жить. Месяцем больше, месяцем меньше – какая разница? – Разница есть для нас, для тех, кому Вы дороги. Щербина снова отвернулся к зеркалу, глядя сквозь своё отражение, будто хотел там увидеть что-то ещё. Кого-то ещё. – Я знаю, что мои дни сочтены. Знаешь, почему я с такой срочностью вернулся к делам, не позволяя себе отлёживаться в больнице? Потому что их нужно привести в порядок, прежде чем передавать кому-то. – Вы подаёте в отставку. – Да, товарищ Мотовилов. Мотовилов подошёл к зампреду и крепко пожал его руку. – Я был счастлив работать с Вами, Борис Евдокимович, – сказал он искренне и вышел из кабинета, оставляя Щербину наедине с его горем. *** Маргарита Легасова была не злой женщиной. Но, как говорится, собака бывает кусачей только от жизни собачьей. Пусть и разобщённые в последнее время, всё же Маргарита и Валерий были семьёй, и всё, что происходило с одним из супругов, так или иначе отражалось и на другом. И Чернобыль, и ужасное поведение сына, и болезнь Валерия были их общей бедой. Теперь Маргарита потеряла всё – и сына, и мужа, и статус в обществе, который ей давало замужество за видным советским деятелем, и видимость счастливой, благополучной семьи. Ведь она до последнего свято верила, действительно – верила, что у них нормальная, почти идеальная семья, ведь все так живут, а ссоры – ну что ссоры? У всех бывают. Теперь ей пришлось переосмыслить буквально всё, и это было ужасно непросто. Теперь она была одна в опустевшем доме и с трудом могла заставить себя войти в большую комнату, даже если ей нужно было что-то взять там или прибраться – ей чудился призрак мужниного трупа, болтающегося в петле и искажённое отвращением и болью лицо сына. Теперь она раз в неделю ездила в тюрьму и носила передачки Алёше, умоляя его образумиться и измениться к тому времени, как он выйдет на свободу. Теперь она сама по вечерам гуляла с Малышом, который стал гораздо менее общительным и игривым после смерти своего настоящего хозяина. Вся её жизнь перевернулась с ног на голову. Её муж не любил её, но полюбил мужчину на семнадцать лет старше себя. Мужчину. Полюбил. Не просто спал с ним, предаваясь разного рода извращениям – а именно испытал чувство куда более глубокое и настоящее, чем к женщине, с которой прожил тридцать лет. «А люблю ли его я? – спрашивала себя Маргарита. – Что есть любовь вообще?» Всю жизнь она думала, что любовь – это не что иное, как союз между мужчиной и женщиной. А теперь оказывается, что мужчина может любить мужчину? А женщина женщину? И не просто как сестру, а именно любить и желать, и испытывать и нежность, и страсть – неужели это возможно?.. Блажен тот, кто не знал истинной любви, ему и суррогатной хватает, и он не задаётся такими вопросами. В конце концов, она просто устала. Устала от всех этих событий, устала мучать себя вопросами, устала злиться. Кого винить теперь? Каждый, попавший в капкан всех этих событий, несчастен, у каждого своя боль. Боль Валерия была особенно сильной, видимо, раз он нашёл такое кардинальное средство сбежать от неё. А Маргарита знала, что справится и переживёт всё это, никуда не денется. Придя на кладбище в годовщину смерти супруга, она ничуть не удивилась, издалека заметив крепко сколоченную фигуру в тёмном пальто около могилы. Легасова тут же вспомнила их первый и последний разговор на этом же месте, ощущая внутри что-то странное – не то эхо стыдливого удовлетворения от тогдашнего порыва ярости, не то виноватое разочарование за своё поведение. Возможно, у неё было право злиться, но в этот раз абсолютно не было ни сил, ни желания. – Здравствуйте, – сказала она, подойдя к могиле и положив на могильную плиту свежий букет цветов. Щербина повернулся к ней и кивнул, и Маргарита снова заметила, что он плачет. А ещё – что он сильно похудел и осунулся с их последней встречи, что он теперь сутулится и постоянно держится за грудь. – Вы снова здесь. – Я здесь каждый день с тех пор, как прекратил свою министерскую работу. Я знаю, что не имею права здесь находиться, – прохрипел Щербина севшим голосом. – Но я не могу иначе. Они постояли молча несколько минут, и ни один из них не сдвинулся с места, несмотря на явную неловкость, повисшую в воздухе. Наконец Легасова решилась заговорить. – В прошлый раз Вы просили у меня прощения за вас обоих, – сказала Маргарита, кивая на могилу. – Я долго думала об этом и решила, что Валеру я прощаю, но Вас я никогда не прощу. Щербина удивлённо вскинул голову, не понимая её изменившегося тона и с изумлением увидел на её лице не злость, а мягкую, добрую и печальную, и абсолютно искреннюю улыбку. – Я не могу Вас простить, потому что завидую Вам, ведь Вы смогли дать ему за пару месяцев то, чего не смогла я за тридцать лет. Я Вас не прощаю, потому что простить можно моральному уроду или дурачку, а Вы – умный, сильный и хороший человек, и по сути, не сделали ничего плохого, как бы мне ни нравилось думать обратное. Политик смотрел на Маргариту с таким удивлением, что даже не заметил, как ответная печальная и горькая, но всё же улыбка расцвела на его лице. – Я Вас не прощаю, – продолжила Легасова ещё теплее. – Но Вы всегда можете на меня рассчитывать. Возможно, это прозвучит глупо, ведь Вы человек влиятельный, не нуждающийся ни в чьей помощи, но... Если вдруг я смогу помочь... Если вдруг Вы захотите прийти и поговорить о Валере, если Вам нужно будет место, чтобы погоревать, двери нашего дома всегда открыты для Вас. Я делаю это не ради Вас, но ради моего мужа, который любил Вас. Я думаю, это лучшее, что я смогу сделать для него. Щербина шагнул ей навстречу, и они обнялись, как давние друзья. – Спасибо, – сказал ей политик, когда объятие распалось. – Но, боюсь, у меня уже не будет возможности воспользоваться Вашим предложением, Маргарита Михайловна. Скоро я буду лежать здесь же. Легасова погладила его по плечу. – Мне жаль. Если бы я верила в загробную жизнь, я бы пожелала вам двоим встретиться там. Щербина усмехнулся и указал на участок в соседнем ряду по диагонали. – Я уже выкупил себе место вон там. Поближе к Валере. Даже если после смерти ничего нет, я хотя бы буду гнить не в одиночестве, и меня это успокаивает. Можете считать меня старым сентиментальным дураком. Они ещё немного помолчали, глядя на временную могильную плиту перед собой, и наконец Щербина встрепенулся и заговорил снова: – На самом деле, Вы можете кое-что сделать, если Вы, конечно, захотите. – Я Вас слушаю. – Я знаю, что, как бы мы с Валерой ни любили друг друга, связь между двумя мужчинами ненормальна. Или, по крайней мере, считается таковой. Я люблю его, до сих пор, люблю безумно, но, если моя любовь будет порочить его имя, я готов ею пожертвовать. – Что Вы имеете в виду?.. – Вы можете мне в этом помочь. Продолжайте говорить, что вы были идеальной семьёй, рассказывайте всем об этом. Напишите о нём что-нибудь. Или опубликуйте его стихи... – Борис Евдокимович, они абсолютно дурацкие! – Маргарита хихикнула и всплеснула руками. – Но в целом Вы поняли. Валера великий человек, давайте оставим о нём правильную память потомкам. Я бы даже предложил Вам... Но это будет крайне невежливо... – Какой разговор между нами о вежливости? Говорите прямо! – потребовала Легасова. – Я бы попросил Вас, когда Вы умрёте, занять участок рядом с Валерой. – У меня теперь нет таких денег и связей, Борис Евдокимович, смеётесь, что ли. Какая-то там Маргарита Легасова бросит свои кости на Новодевичьем. – У Вас есть такие связи. Я. Маргарита ласково улыбнулась. – Хорошая пощёчина в ответ, – подшутила она. – Нисколько, Маргарита Михайловна. Ту пощёчину я заслужил стопроцентно. Можете даже одной не ограничиваться, – вернул шутку Щербина. – Господи, думаю, Валера был бы счастлив, видя как мы здесь ёрничаем, – Легасова выдохнула лёгкий смешок, в котором слышалось облегчение. – Конечно. А я счастлив, что Вы были его супругой. Вы очень хороший человек, Маргарита Михайловна. Они бок о бок вышли с кладбища, и впервые со смерти Валерия у обоих посветлело на душе. У обочины стояла правительственная машина – личный водитель Щербины по-прежнему работал на него, несмотря на то, что зампред был уже в отставке. – Подвезти Вас? – Нет, спасибо. Я хочу прогуляться, – сказала Маргарита. – Спасибо Вам. Спасибо за любовь, которую Вы подарили Валере, – добавила она шёпотом и удалилась во дворы, в сторону метро.