Шесть кошмаров Иды

Над головой плыли облака, а солнце ещё не вышло в зенит, потому его свет не слепил глаза — я могла спокойно и неотрывно смотреть на небо, пока день вступал в силу. Я лежала прямо на земле, укутавшись в старый платок, в окружении травы и чудных жёлтых одуванов, которые приятно щекотали нюх своим терпким ароматом. Где-то в этой же траве затерялся кузнечик — от его песен уже гудело в голове, но, скорее, мне это нравилось. И вообще, имелись подозрения, что дело не в насекомых. Высокие стебли дикой травы прятали меня от чужих глаз, и это было на руку. Хотя, если подумать, кто бы пошёл в такую глухомань рано утром? Кроме меня, разумеется. Жители села не забирались так далеко в лес, опасаясь идти мимо болота, и их компания в этом месте мне не грозила. Многие бы сказали, что я отшельница, а я бы им ответила, что просто не люблю людей. Не всех, а конкретно тех, рядом с которыми живу. Да и был повод — ни меня, ни мою бабушку в деревне, мягко говоря, не любили. Бабушку считали ведьмой, а меня отродьем Сатаны. И как тут не стать отшельником? Есть ли вообще при таком раскладе повод любить этих людей? Если с бабушкой опасения были вполне оправданы, то я считала, что имею право обидеться за клевету. Я была такой же, как и все, но уверовать в мое сатанинское происхождение людям помогло большое кроваво-красное пятно у меня на шее, которое я имела с рождения. Сначала я воспринимала это как данность, а потом стала прятать под платком — уж слишком много внимания посторонние обращали на эту особенность. Часто внимание не ограничивалось косыми взглядами, преходя в насмешки, а иногда и рукоприкладство. Никто не мог меня защитить, а потому первое время я решила просто не провоцировать, и помимо платка обзавелась чудной тягой к одиночеству. Рано утром бабушка отправила меня за травами в лес, а я была тому рада — лишний повод прогуляться и найти что-то интересное. И я нашла. Это была лужайка, полная одуванчиков и тишины. Здесь, в этом маленьком мирке, я могла позволить себе помечтать, а может, даже поплакать, резко вспомнив, как одиноко живётся девочке, чью бабушку все вокруг считают ведьмой. Плакать при бабушке я не могла — не хотела, чтобы та сочла меня плаксой, хотя грустно мне было почти каждый день. Грусть моя состояла из многих частиц, но одна была самой важной. Я часто видела, как дети бегут в объятия к своим матерям, как они работают вместе в поле, и вспоминала, что моей мамы уже нет. Когда умерла мама я была достаточно взрослой — я запомнила её и то, как именно она умерла. Под конец мама стала странной, и бабушка даже грозила её прогнать. По рассказам все началось со дня смерти отца, но я не помнила его: он умер, когда я ещё не могла даже разговаривать. А потом с мамой приключилось горе, о котором бабушка до сих пор не желала мне рассказывать. Как я уже сказала, бабушку не зря считали ведьмой, ибо таковой она и была, но в хорошем смысле. Ни за что не вспомню, чтобы она сделала кому-то зло, или хотя бы заговорила о возможности. Люди обращались к ней, когда надо, а во все остальное время ненавидели самой черной ненавистью. Повзрослев, я столкнулась с непониманием бабушкиного альтруизма, но она так и осталась верна своим принципам, лишь улыбаясь в ответ на мои вопросы. Она уже тогда знала, насколько мы не похожи. Я всё же больше в мать, которая, после «случая», ушла в черную магию. Мама творила самое настоящее зло — это со слов бабушки. А уж если даже бабушка говорит это, значит, так оно и было. Лично меня мама обидела лишь один раз — когда умерла, но этот выбор от неё уже тогда не зависел. Все пошло по наклонной, когда мама умертвила трёх мужчин из нашего села, никому не объяснив причину своего поступка — одного отравила, второго одурманила и свела с ума, а третий от страха наложил на себя руки. Молва о демонических связях нашей семьи расползлась быстрее, чем плесень на черством хлебе, и это не понравилось бабушке. Надо ли говорить, что с того момента в доме вечно стояла ругань и крики? Я не знала, кого поддержать, ибо вовсе не смыслила, что происходит. Я знала, что мама пакостит, но не осознавала масштабов этих пакостей. Для меня она была хорошей, и я любила её. Позже, освоив некоторые аспекты злой магии, мама стала наводить ужас на всю деревню своими выходками. А через год сгорела в горячке. Бабушка сказала, что это черти тащили её в Ад, но я думаю, что она неплохо простыла, когда нагая плясала у пруда поздней осенью. Хотя я и не отрицала и первый вариант — разве человек, которого не тащат черти, стал бы раздеваться на ветру? В общем, я скучала по маме и тем временам, когда она была просто женщиной без злобы в сердце и уничтожающей жажды мести. Местные дети часто вспоминали о маме, как о ведьме, которая после смерти живёт глубоко в лесу и поджидает заблудших путников, чтобы сожрать. Это было даже обиднее, чем издевательства из-за родимого пятна. Мама умерла три года назад, но страх перед нею жил и по сей день. Не могу сказать, что меня удручал этот факт. Её боялись, и никто не смел сказать ей и слова поперёк. Маме хватало одного взгляда, чтобы заткнуть кого угодно. Могла бы и я так — давно бы спокойно выходила в деревню, не боясь нападок сверстников. Незаметно для себя самой я расплакалась, осознав, какая я все же слабая. Обида за собственную неспособность ответить на жестокость захлестнула меня, и я с чистой душой дала волю эмоциям. Небо над головой размылось, кроны деревьев утратили резкость очертаний. Я прикрыла глаза, плотнее закутываясь в платок, хотя день обещал быть жарким. Глотая слёзы я обещала себе, что рано или поздно стану достаточно сильной, чтобы больше никто не посмел меня тронуть, а до тех пор… каков у меня был выбор? Со временем устав от слёз, я уснула, невольно забыв о просьбе бабушки, которая ждала от меня травы к обеду. В последний год ей стало сложнее ходить — ноги болели и искривлялись, она перестала выбираться в лес, боясь, что однажды не сможет вернуться. А я взяла и так бесцеремонно уснула. Прямо на лугу. Одна. Когда я открыла глаза, солнце уже близилось к закату, и через час-другой начнёт смеркаться. Шея затекла от долгого лежания на земле, а спину искусали муравьи. Не без стараний я поднялась, и едва не упала лицом в траву — кружилась голова. Выдохнув, подождав, пока перед глазами исчезнут «зайчики», я поднялась на ноги и поспешила за травой, которую просила собрать бабушка, на ходу выдумывая достаточно серьезную причину, по которой мне была бы позволительна такая большая задержка. Не найдя ни единого варианта, морально подготавливая спину к розгам, я наскоро нарвала нужные растения, и поспешила обратно, продираясь через густой кустарник. Странное движение в стороне заставило меня дёрнуться, резко обернувшись. Ветка полоснула по лицу, но я успела прикрыть глаза и не лишиться их по глупости. Прямо в зарослях шиповника и мне почудилось два красных огонька, которые исчезли, стоило мне всего на мгновение отвлечься, услышав треск веток за спиной. Красные огоньки пропали, будто их никогда и не было. Я подозревала, что в лесу что-то водится, но не думала, то это «что-то» мне встретится. Чётко решив посоветоваться об этом с бабушкой, я буквально побежала прочь из леса, опасаясь снова увидеть на своём пути те два огонька. Уже на самой опушке леса, когда солнце почти село, я столкнулась с группой детей, моих сверстников, которые на спор собирались пойти на болото, что находилось чуть восточнее от того места, где я утром уснула. Не успев притормозить на мягкой траве, я столкнулась с высоким мальчиком, который окинул меня грозным взглядом и толкнул так, что я выронила всю свою ношу. Хорошо хоть не упала. Остальные сразу же обратили внимание на происходящее и перестали спорить, кто пойдет к болоту первым. — Не видишь, куда прёшь? — гаркнул мальчик, стараясь при этом выглядеть, как взрослый. Он наступал на меня, заставляя пятиться, но совсем скоро отходить было уже некуда — они обступили меня плотным кольцом. Среди компании были и девочки, но выглядели они так, будто были запущенными мальцами-бродяжками, которых попросту некому подстричь. Грязные лица, синяки на лицах, ссадины и наглые, враждебные глаза. Я не ответила на его вопрос, заведомо зная, что каким бы ни был мой ответ, станет только хуже, а потому я молчала. — Язык проглотила? — спросил он, а через секунду моя голова дёрнулась в сторону от оплеухи. Перед глазами поплыли круги, я прижала ладонь к щеке, пылающей огнём от удара. Кто-то толкнул меня в спину, заставляя снова подойти к обидчику. Этого я знала. Он не всегда водился с этой компанией, но частенько пользовался возможностью задеть меня. Но никогда не бил. До этого дня. Его мама немного помешалась, забыв о том, что у неё есть муж и дети. Женщина сутками сидела в комнате и разговаривала с котом, которого подобрала где-то в соседней деревне. Кот, естественно, не отвечал, а она уверяла всех вокруг, что у неё в голове живут ядовитые мухи. Естественно, дети боялись таких россказней, и не спешили проводить время с матерью, которая при всех прочих своих странностях стала ещё и в стакан заглядывать. Вот все её три сына мотались по окрестностям, но здесь я видела лишь двоих. Младший попросту не вписывался в этот сброд. Я продолжала молчать, а мне в спину полетел камень. Ссутулившись, я прикрыла голову, ожидая, пока это кончится, хотя злоба и обида распирали меня изнутри. Я ничего им не сделала! Девчонка справа хихикнула, а затем ухватила за край платка, прикрывавшего мою шею. Едва я успела хватиться за край, чтобы отобрать платок, как он выскользнул из пальцев, перекочевав к смуглой девочке — дочери местного плотника. Она со смехом спрятала платок за спину, чем вызвала всеобщее одобрение. Кто-то засмеялся в голос, а кто-то ткнул пальцем, приговаривая что-то о «том уродливом пятне» на моей шее. Горло сдавил спазм, и я неосознанно прикрыла руками шею. Смех звоном отдавался в мозгу, заполняя собою все мое сознание — остальные звуки в мире попросту исчезли. Они обзывали меня, задавали свои вопросы и знали, что я не смогу дать им сдачи одна. Один из них поднял с земли стебель крапивы, который я несла в пучке, и больно хлестнул меня им по лицу. Сильный толчок в спину заставил меня упасть прямо под ноги парню, с которым я столкнулась. Он с улыбкой смотрел на меня, позволяя своим друзьям-шакалам смеяться надо мной. А затем ударил ногой в лицо. Губы лопнули, как переспевшие вишни, и на траву полилась кровь. Я задохнулась, когда рот наполнился горячей кровью, а в нос ударил соответствующий запах. Я выплюнула красный сгусток, сражаясь с приступом тошноты. Но не успела я перевести дух, как кто-то закричал, что надо бить ведьмину дочь, и на меня изо всех сторон посыпались удары. Били невпопад — кто куда достанет, но уже через несколько секунд у меня болело все тело, и я едва могла прикрыть голову руками. Я уже не плакала, лишь ждала, пока все это закончится. Ещё один удар ногой и в боку что-то хрустнуло, стало сложно дышать — во мне вскипела злоба. Я закричала, и от крика этого с деревьев снялись птицы. Вороны. Они громко каркали, поднялся ветер, а я всё кричала. — Бейте её, пусть прекратит! — взвизгнула девочка, толкая носком ботинка меня в спину. Но я не стала ждать, пока ребята, напуганные произошедшим, снова возьмутся за дело. Приподнявшись, я изо всех сил ударила стоявшего передо мной парня кулаком в живот. Он схватил ртом воздух и повалился на землю, открывая рот, как рыба, выброшенная на берег. Превозмогая головокружение и боль в груди, я побежала, спотыкаясь и едва не падая. Кто-то закричал, что надо меня догнать, и за спиной стали слышны чужие быстрые шаги. Ломанулась в лес, даже не глядя, куда бегу, лишь бы поскорее оторваться, а там я смогу разобраться, куда идти дальше и как вернуться домой. Дети кричали мне в спину ругательства, кидали камнями — пару раз даже попали. Я резко взяла в сторону, намеренно убегая прямо к болоту, но болото все не появлялось. Зато крики позади начали стихать. Я бежала, пока были силы, а затем свалилась на землю, задыхаясь от рыданий. Грудь сдавливало от боли и обиды, я не могла нормально вдохнуть. Когда приступ плача отпустил, я смогла сесть. Прислушалась. Солнце уже почти полностью село и над лесом сгущалась темнота — в лесу всегда темнеет быстрее, чем в деревне. Деревья откидывали объемные тени, среди которых мне мерещились причудливые фигуры. Стало страшно. Где-то вдалеке кричала сова, пели цикады, но голоса преследователей так и остались где-то далеко. Основная моя проблема заключалась, конечно же, в ноющей боли в правом боку. Вторая проблема была чуть менее болезненной, но такой же важной — я не помнила, как прибежала сюда. В тот момент я думала о другом, куда мне маршрут запоминать? И хотя я неплохо ориентировалась в лесу, мне очень мешала приближающаяся ночь — надо было где-то ночевать. А в лесу и волки могут быть, и лисицы, и вообще… Вспомнились те два жутких красных глаза. Я начала судорожно оглядываться, с опаской всматриваясь в пространство между деревьев и кустов, и надеясь, что оно так и останется пустым и темным. Вот так и поддавайся своим страхам! Мне послышалось, что где-то рядом урчит кот, но урчанье это было не таким, как у обычных котов — больше похоже на рык. Стоило мне прислушаться, как звук исчез, а я списала все на то, что меня били по голове. Оставаться в лесу я не хотела, а потому об отдыхе не могло идти и речи. Я развернулась и пошла в противоположную сторону, надеясь, что к полной темноте успею добраться домой. Зато будет чудесное оправдание перед бабушкой. Эта мысль была настолько жуткой и нелепой, что я невольно хихикнула, а через пару мгновений уже смеялась, не замечая, как по подбородку стекает кровь из разбитых губ. Какая ирония! Смех постепенно перешёл в плач и я обессилено присела у ближайшего дерева, закрывая побитое лицо руками. Успокоившись, я решительно вытерла лицо рукавом платья и зашагала в выбранном направлении. Совсем скоро меня встретили лягушки, которые напевали свои ночные песни. Болото. Я дошла до болота. Ориентируясь по звукам, я действительно вышла из зарослей, что окружали небольшую топь, когда-то бывшую прудом. Бабушка говорила, что раньше тут купались люди, а потом что-то случилось, и вода стала ядовитой. А другие говорили, что на болоте живёт нечисть и заманивает людей в трясину. Потому-то никто сюда особо и не ходил — все боялись задохнуться в вонючем иле под кваканье жаб. Я тоже боялась, но выбора не было. Было уже совсем темно, а я все не могла решиться перейти через болото. И вроде палку уже нашла, и смелость в себе тоже, а сделать первый шаг — ни в какую. А затем мое внимание привлекло свечение. Будто кто-то вдали нёс на вытянутой руке фонарь. Сначала оно было одно, а затем появилось и другое: два «фонарика» мерно раскачивались в паре десятков метров от меня, но я не видела тех, кто их держал. Будь я старше, точно бы смекнула, что дело не чисто, в свои десять лет мне очень хотелось верить, что это люди там ходят и ничего со мной не случится. На деле же меня манили блуднички — та самая нечисть, что топит людей в трясине. Я словно погрузилась в туман, не видя ничего, кроме двух ярких сфер света, которые пульсировали где-то вдалеке, и чем ближе я к ним подходила, тем дальше они казались. «Фонарики» манили меня, завораживали, дурманили. А я слепо шла, не замечая, как ноги увязают в иле, и сделать ещё с десяток шагов, то сама я уже не выберусь. Не знаю до сих пор, в чем скрывается сила блудничков, но тогда они слишком легко завладели мною, внушили, что в них моё спасение, что, достигнув их незабываемого света, я обязательно найду путь домой. Но если я и найду какой-то путь, то только тот, что ведет в могилу. От последнего шага на встречу своей смерти меня спас странный звук, донёсшийся откуда-то из зарослей можжевельника. Что-то похожее не то на рык, не то на вой. Звук был настолько чётким и резким, что я не могла не повернуть голову. Как только я это сделала, наваждение пропало и я осознала, что иду прямо в самую топь и ещё шаг — точно бы захлебнулась. Наскоро выпутавшись из гнилых водорослей и грязи, я уселась на берегу, слушая частое биение сердца, переводя дыхание. Я намеренно закрыла глаза, чтобы больше не видеть тех огней. Где-то там, в иле, я потеряла свою обувь, и теперь мне предстояло идти по лесу босиком. Чудесно, просто прекрасно. Я не знала, что за животное отвлекло меня от огней, но я была ему невероятно благодарна. Не открывая глаз, развернулась и побежала от болота прочь, не оборачиваясь. Неизвестный зверь больше звуков не подавал и я не знала, стоит ли печалиться. Он мог выть от голода, например. А я тут такая сочная и еще свежая хожу. От бега и голода кружилась голова, грудь сдавливало от побоев и страха, на лбу выступили крупные капли холодного пота и скоро меня начал бить озноб — дрожали руки и ноги, сил бежать уже не было. Я ориентировалась исключительно по деревьям и пониманию, что мне надо убираться от болота — чем дальше, тем лучше. Хотелось позвать на помощь, но я знала, что меня никто не услышит. По крайней мере из тех, кто мог бы помочь. Когда дышать стало совсем не возможно, я присела под деревом, обхватив плечи руками. Озноб усилился, начали стучать зубы. Не знаю как так вышло, но я снова начала плакать. От страха и усталости. Я не знала куда идти и как выбираться. Наверное, мне всё же придётся ждать утра, в темноте ничего не видно. Стоило мне поднять голову, как боковым зрением я снова заметила две красные точки. Слева. Со стороны топи. Я отпрянула, как ошпаренная. А потом поняла, что это были глаза — их владелец моргнул, а я, присмотревшись, смогла различить маленькие зрачки. Едва дыша, я начала отползать в сторону от этих глаз, но существо, которому они принадлежали, не собиралось двигаться следом. Глаза снова моргнули, а затем исчезли. Да, в ту сторону я теперь точно не пойду. Все мысли об отдыхе резко испарились, и я пулей помчалась прочь, пока не заметила, что та часть леса, через которую я бежала, мне уже знакома. И тут у меня с сердца упал камень. Наконец-то! Наш дом стоял на опушке, надо было лишь пересечь небольшую долину, и я уже, считай, пришла. Но даже не смотря на радость и облегчение, силы покидали меня быстрее, чем я двигалась и, не одолев и половины пути, я упала прямо в траву. Когда моё тело коснулось земли, я уже была без сознания. Помнится, мне снился сон и те два чудовищных глаза, которые преследовали меня везде, куда бы я ни подалась. Даже в моей собственной голове я не чувствовала себя в безопасности: с одной стороны пугали глаза, а с другой — манили блуднички. Бабушка нашла меня под утро, забрала домой и долго залечивала синяки и травмы, доставшиеся мне от сверстников. Я помню, как она молча плакала, сидя надо мной и вытирая кровь с моих губ, а я просила прощения за то, что не принесла её травы вовремя.