Второй
1 марта 2020 г., 00:00
От удушливого аромата трав кружилась голова, и я решила выйти на улицу проветриться. Села на пороге дома, подперев ладонью подбородок и замерла, ожидая непонятно какого чуда. Было грустно, тяжело и немного скучно. Мы с бабушкой жили тихо, редко разговаривали и вообще, будто бы были друг для друга чужими. Нет, она, конечно же, любила меня, но любовь её была немного иной. Я поддела босой ногой камешек, лежавший на земле, и задумалась. Солнце припекало в спину, но я не спешила заходить — бабушка снова начнёт меня пичкать своими тайнами целительства, которые меня не особо интересовали. Конечно, знать, как лечить хворь, было бы неплохо, но я не хотела, чтобы ко мне, как к ней самой, ходили местные жители.
После произошедшего со мной в лесу, бабушка перестала посылать меня за травами, и вообще отпускать куда-либо одну, заявив, что блуднички могут сгубить меня. Вопросы о красноглазом существе, которое гоняло меня по лесу, благополучно пропускались мимо ушей. А потому уже третий месяц я сидела дома, и никуда не выходила, лишь изредка проводя время в близлежащем лугу. Да и то, если бабушка уходила и некому было меня загнать в дом. Жить в таком темпе скучно и весьма уныло, а потому я решила совмещать неприятное с полезным. Если мне не желали рассказывать об обладателях красных глаз, то я вполне могла бы узнать о них сама, а потому я пользовалась каждой возможностью пробраться в бабушкину комнату и почитать книгу другую. Но, как назло, ничего о красноглазых существах, прячущихся в лесу, я там не нашла. Лишь заговоры от разной хвори и бородавок. Увлекательное чтиво, одним словом. Через пару недель таких «изучений» я отчаялась что-либо найти, перелистав все книги и свитки, но так и оставшись с носом — ничего тёмного и мрачного в своих записях бабушка не хранила. А затем я вспомнила о деятельности мамы и о том, что её комната до сих пор заперта на ключ. Стащить ключ пол беды, думалось мне, а вот не попасться на горячем — уже сложнее.
Все дошло до того, что я просто активно проводила время с бабушкой, выжидая, пока связка старых ключей ускользнёт из её поля зрения. Конечно, время мы проводили с пользой и я узнала много важного — эти знания не раз спасут мне жизнь, но тогда я считала, что это все я могу узнать и позже. Сейчас, ненадолго избежав её общества, я думала, как бы мне половчее провернуть свою хитрость. Я не надеялась, что моя задумка останется незамеченной вовсе, но уповала на то, что я успею узнать то, что мне нужно, прежде, чем меня поймают и высекут за то, что полезла не в свое дело. Бабушка очень ревностно оберегала меня от знаний, которыми владела мама, ибо они были запретными не просто так — она часто пользовалась даром во вред другим людям, а это в корне противоречило жизненной позиции бабушки. Наверное, бабушка видела, что я неосознанно склоняюсь в ту же сторону, а потому не хотела, чтобы я пошла той же дорогой. Черная магия сгубила маму, могла сгубить и меня.
Я вздохнула, подняла голову, рассматривая уже желтеющие кусты и подсыхающую траву, что густо росла на опушке леса. Мне ужасно хотелось прогуляться, пошарить в лесу, вернуться на ту поляну, которую я нашла, кажется, целую вечность назад. Меня не пугало красноглазое существо, повстречавшееся мне в лесу, лишь вызывало любопытство — если бы оно хотело убить меня, убило бы сразу, а не отпугивало бы от болота. Конечно, я не питала иллюзий относительно доброжелательности невольного помощника, но и не впадала в панику при мысли о нём и это не было преградой на пути к прогулкам. Преградой была бабушка. Я снова вздохнула, понимая, что от скуки целительства мне никуда не деться. Возможно, это дело отталкивало меня исключительно потому, что ассоциировалось с необходимостью помогать рядом живущим людям. Если рассматривать это с более эгоистичной точки зрения, то быть целителем не так уж и скучно. Бабушка научила меня, где находятся органы, чтобы я могла понимать, что болит и рассказала, чем лечить эти боли — и это интересно. Но опять же, все омрачала перспектива «угождать» местным жителям своими знаниями, при этом все равно регулярно получая по шее, просто потому, что им уныло живётся.
Поднявшись, я отряхнула платье, отгоняя от себя мрачные мысли. Все равно, если я не хочу, никто меня не заставит! Если никто не узнает о моих способностях, то и не смогут говорить, ведь так? Определённо, решила я, зашагав обратно к бабушке, уже достаточно явно ощущая запах ромашки и вербены, которые, смешиваясь, образовывали странные ароматы и ощущения. Оба растения использовались как успокоительное средство, но не могли убрать мои личные печали, а потому я не особо верила в их силу — лишь тот, кто хочет излечиться, способен на это. Я же оберегала свои тревоги, как непутёвых детей, ибо это помогало мне быть постоянно начеку среди тех, кто мне не рад. Если я расслаблюсь, они сожрут меня и даже не подавятся. К мрачному расположению духа я привыкла, и не обращала на это особого внимания. Равно как и привыкла вечно смотреть в оба, даже находясь дома.
Бабушка встретила меня с серьезным выражением лица, готовая снова грузить меня знаниями и проверять, как хорошо я их усваиваю. Я покорно отдалась в её руки, выжидая, пока её чуткий взор даст слабину и я смогу стащить заветный ключ.
***
Удача улыбнулась мне быстрее, чем я могла бы надеяться. На следующий день, ближе к вечеру, бабушка дремала в общей комнате, прямо за столом, устало опустив голову на руки. Её не было весь день и я с радостью воспользовалась этим отсутствием, посвятив время прогулке по опушке леса, и даже собрала кое-какие ягоды, чтобы засушить на зиму. Бабушка вернулась после полудня, уставшая и немного расстроенная, а накануне её возвращения я слышала погребальный звон. Догадаться, что к чему, было не сложно. Если звали бабушку, значит, кому-то плохо, если был звон, значит этот «кто-то» больше не нуждается в помощи. Я не испытала ничего, кроме любопытства, услышав звон, но приставать с расспросами сочла неуместным. Солнце ярко било в мелкие окна избы, и я видела, как лучики пляшут в седых волосах бабушки. Её платок съёхал, обнажая все ещё густую шевелюру, рассыпавшуюся по худым плечам. К старости бабушка сильно похудела, но дело стало хуже, когда умерла мама. С тех пор она часто печалилась и иногда, вспоминая о тех временах, тихо плакала, наивно полагая, что я этого не увижу. Я, при всех своих недостатках, не страдала от невнимательности и видела больше, чем мне желали показывать. Я старалась идти тихо — чтобы скрип половиц не потревожил чуткий сон бабушки. Заветная связка ключей висела у неё на поясе, надо было лишь аккуратно её снять, а там уже нужный ключ найти будет не сложно. Я видела его даже на расстоянии — он был среднего размера, но самый ржавый во всей связке. Это потому, что давний. Ключ от маминой комнаты долго лежал в столе, забытый и пыльный, пока я не стала достаточно взрослой, чтобы потакать своему любопытству. Бабушка не проснулась, когда я замерла рядом с ней. Я слышала её дыхание и видела, как поднимаются и опускаются худые плечи — спокойно и размеренно. Сглотнув ком в горле, я выдохнула через плотно сжатые зубы и потянулась к связке ключей. Рука заметно дрожала, меня бросило в жар — стало не по себе. В голове пронеслись картинки, где бабушка вдруг просыпается и ловит меня на горячем, а затем я пытаюсь найти хоть немного убедительное оправдание своему поступку. Представив такую картинку, я на мгновение разуверилась в том, что задумала, но ещё спустя мгновение поняла, что уже не могу отступить. Мысленно приободрив себя, я присела, стараясь не шуршать платьем и медленно сжала в кулаке ключи, которые расположились в более-менее выгодном для этого положении. Железки едва слышно звякнули и утонули в моей ладони, пока я второй рукой развязывала ремешок на поясе. Проснувшись, бабушка вполне может подумать, что обронила связку где-то по пути. Как только узел распустился и шнурок упал на мою ладонь, я поднялась и быстрым шагом засеменила к выходу, по пути обронив шнурок, чтобы все выглядело так, будто бабушка действительно потеряла связку ключей. Мне было не по себе от своей же затеи, но было решено не сдаваться и я собрала все свои достоинства в кулак вместе с ключами, направляясь к комнате мамы. Ключ с неприятным звуком скрежетнул в скважине — замок слишком давно никто не отпирал — и я не без труда сдвинула дверь в сторону. Сначала хотелось чихнуть, а потом уже осматриваться. Всё вокруг было покрыто пылью и паутиной, на полу валялись дохлые мухи и пучки засохших трав: клоповник, белена и ещё какой-то сор, который я не научилась пока различать. Половицы страдальчески и весьма нещадно скрипели, но я все же старалась выбирать наименее прогнившие участки пола. Все вещи остались в том же виде, в каком мама их оставила. Я знала это, потому что со дня смерти мамы, никто не заходил в эту комнату и я не видела, чтобы бабушка что-то здесь делала или выносила какие-то вещи. Это был своего рода склеп, невольно возведенный в память о близком человеке. Мне стало трудно дышать, но не только из-за пыли. На столе громоздились старые книги, свитки, перья и пучки трав, а свеч было так много, что «бороды» воска стекали с поверхности стола. Свечи были толстые, чем-то приторно пахнущие. Было видно, что их слишком давно жгли. Там же лежал распахнутым дневник, исписанный тонким почерком, который мне было трудно разобрать. Да и не надо было — я почти уверена, что не в этой тетради скрывается объект моего интереса. На полке над столом в полном бардаке валялись пузырьки с потемневшими жидкостями, кусочки мела, старые тонкие церковные свечи, корешки и прочие вещи, от которых меня начинало тошнить: отрезанная кроличья лапа, чаша, покрытая чем-то отдалённо напоминавшим кровь, но из-за того, что это «что-то» было свежим слишком давно, понять природу жидкости было не так уж и легко, так же там валялась странного вида кость и я опасалась, что она была человеческой. В мешочках было что-то пыльное, похожее на песок или землю, а в самом углу прятался небольшой костяной нож с руническим узором на рукояти. Кровать уже давно была непригодна для использования — побитые молью простыни, пауки и термиты облюбовали подушки и одеяло, отчего даже подходить к ней было как-то страшно. Рядом с кроватью была небольшая тумба, на которой стоял подсвечник с огарком свечи, и толстый том с множеством закладок. Я с опаской взяла в руки том, пачкая пальцы пылью и развернула книгу. Переплёт неприятно захрустел, грозя развалиться на части. Пальцами я почувствовала, как лопнула пересохшая кожаная обложка — книга уже начала нещадно портиться. Первая закладка говорила о каком-то заговоре на смерть, вторая о кладбищенской земле, третья о костях мертвецов, закопанных на перекрёстке. Листать дальше я не стала — на тот момент черные заговоры не были в приоритете моих интересов. Я вернула книгу на место, повернулась лицом к шкафу. Удача не особо сопутствовала мне в моих поисках, я потратила почти час, листая небольшие перевязи пергамента и огромные книги, перебирая свитки, и нашла то, что мне надо лишь на самой нижней полке — какая ирония. Книга была не совсем о том, что мне нужно, но касалась этого вопроса. Автор описывал разные пути проклятия душ умерших людей, чтобы после смерти они досаждали живым. Насчёт красных глаз особо не говорилось, но я успела узнать, что у некоторых вурдалаков бывают красные глаза — если поднять его при помощи чужой крови, то глаза приобретут кроваво-красный оттенок, при чём полностью, вместе с белком. Вспомнив те глаза, что я видела в лесу, я поймала себя на мысли, что у того существа красной была только радужка. Стало быть, это был не вурдалак. Да и если бы это был вурдалак, он бы сразу сожрал меня. Я решила не листать книгу в комнате матери, а потому быстро перенесла её в свою комнату, запрятав её под комод. Как оказалось, решив спрятать книгу, я спасла себя от разоблачения, ибо как только я вернулась к комнате матери, а ключ повернулся в скважине, меня окликнул знакомый голос. Сначала по коже пробежали мурашки, а потом бросило в холодный пот. — Мне стоит волноваться за тебя, Ида? — спросила бабушка. — Нет, — выпалила я. — Ничего не хочешь мне сказать? — Хочу извиниться, — буркнула я, а затем протянула бабушке связку ключей. Уже было и так понятно, что это я взяла их. Начни я врать и препираться, мне же было бы хуже. — Я взяла твои ключи и вошла в комнату без спроса. — Нашла, что искала? — холодно спросила бабушка. — Нет, — соврала я. Хотя, если уж так, то я действительно не успела найти то, что желала. — Ты не тем интересуешься, дитя, — неожиданно мягко сказала бабушка, забирая ключи. — Я вижу, куда тебя тянет, но тебе нельзя этим увлекаться. Многие знания губят нас, и это одно из тех, что может принести тебе горе. — Мне нужны были лишь отдельные знания, — попыталась оправдаться я. — Ничего такого, что бы навредило кому-либо. Ты не говоришь мне ничего, что же ещё делать? — Воровать ключи. Я раскраснелась. Я действительно жалела, что взяла ключи и вошла в комнату без спроса, но не жалела о том, что взяла книгу. Я не собиралась творить зло или практиковать запретную магию — лишь узнать то, что мне интересно. Я хотела понимать, с кем столкнулась в лесу и стоит ли опасаться этого существа. — Ида, — бабушка подошла ко мне и взяла меня за руки, — в должный час ты всё узнаешь. Не торопи свою судьбу. — Какова моя судьба? — спросила я, обнимая бабушку. — Никому нельзя знать об этом, иначе жизнь будет не в радость. Тебе тем более не стоит знать. Ида, всему свое время. — Всё в моей судьбе настолько плохо? — Не плохо, но сложно. А у кого всё легко, дитя? — бабушка погладила мои волосы, а я ощутила прилив любви к ней. — Каждый из нас сталкивается со своими испытаниями, никто от этого не спасён. — Бабушка, тот, с глазами… Оно моя гибель? — решилась спросить я, после небольшой паузы, которая понадобилась мне, чтобы подумать о смысле услышанных слов. — Скорее нет, чем да, — уклончиво ответила бабушка. — Понятно, — улыбнулась я, немного отстранившись. — Ты не ответишь. Ну и ладно. — Не сердись, ты скоро сама всё узнаешь. А пока… не хочешь пойти в деревню, купить немного еды? Я угрюмо покачала головой. Нет, не хочу. — Они снова пристанут ко мне. — О, не сегодня, дорогая, — ответила бабушка, вешая ключи обратно на пояс. — Сегодня у них иное развлечение. Жена плотника померла. Расшибла голову о стену. — Потому ты ходила в деревню? — Да, они думали, ей можно помочь. Да даже если бы я и сохранила в ней жизнь, она была безумная. — А отчего убилась, бабушка? — спросила я. — Мухи у неё в голове, говорила, завелись ядовитые. — Может ли такое быть?! — недоверчиво прищурилась я. Бабушка улыбнулась и пожала плечами. Опять мой вопрос остался без ответа. Я тяжело вздохнула, принимая безвыходность положения. — Сегодня тебя не тронут. Иди, до темноты лучше вернуться. — Хорошо, — отозвалась я, но без особого воодушевления. А каков был смысл спорить? Коль меня хотят отправить, то надо идти. Бабушка явно не спроста посылала меня «развеяться». Я не удивлюсь, если по возвращению обнаружу, что мамина комната более не хранит в себе те секреты, что были в ней сейчас.***
Уже спустя какой-то час я была в деревне и запаслась всем необходимым, чтобы спокойно возвращаться домой, радуясь, что бабушка была права, и меня действительно никто не тронет. Люди вправду почти не обращали на меня внимания, даже не плевались в мою сторону, хотя я по-прежнему закрывала шею платком — просто так, на всякий случай. В деревне стояла суета, и всем вокруг было не до меня. Это было невиданное происшествие — женщина разбила себе голову о стену избы, крича, что у неё в голове ядовитые мухи. Звучит ужасно, но мне было очень интересно, как это произошло. Бабушка не стала бы мне рассказывать, а потому я специально выбрала более длинную дорогу домой, которая лежала мимо дома плотника, ставшего вдовцом. Люди все ещё толпились у дома — дети, взрослые, старики и толстые бабы-сплетницы, которые ещё долго будут обсуждать это дело за закрытыми дверями. Там были и дети умершей — старший сын был одним из тех, кто бил меня этим летом. Я наблюдала за происходящим издалека, намеренно не ускоряя шаг и не поворачивая голову, чтобы никто не подумал, что я пошла этой дорогой только чтобы увидеть всё самой. Поправила сумку на плече, укуталась в платок и будничным шагом двигалась дальше, делая вид, что вся эта ситуация меня нисколько не волнует. Все окна и двери в доме были открыты, внутри бубнил батюшка, воняло ладаном и какой-то другой травой — я не могла различить точный запах. Толпа зевак загораживала обзор, а потому я не сразу увидела самого маленького сына умершей, который стоял поодаль от всего сброда и тихо ныл, растирая дорожную пыль по заплаканному лицу. Подойдя чуть ближе я выхватила в толпе остальных детей семьи, но им, видимо, не было дела до слёз младшего. Далёкое чувство сострадания кольнуло в сердце и я, подойдя присела возле малыша. У него были холодные, влажные пальцы, которыми он обхватил мою правую ладонь. Я, незаметно вздохнув, принялась вытирать краешком платка его раскрасневшееся от долгой истерики лицо. Мальчик хныкал, жалобно глядя на меня. — Что случилось? — тихо спросила я, понимая, что ребёнок, возможно, расскажет мне что-то интересное. — М-мааама, — заныл он, а у меня сердце пропустило удар. — Мама уууу… умерлаа… я виии… Он не договорил, заходясь в рыданиях. И ему не надо было говорить. По его напуганным глазам, по тому, что он хотел мне сказать, я поняла, что мальчик, наверное, сам видел, как его мать размозжила себе голову о стену. Да, травма на всю жизнь. Непривычное чувство сострадания охватило меня и я, присев на колени, подхватила мальчика на руки, баюкая. Он обхватил мою шею и тихо заплакал. — Папа хочет убить нашего котика, — пробормотал он мне на ухо. — Я люблю котика. — Что? — переспросила я, отстраняясь. — Кота? — Д-да, — кивнул малец, немного успокоившись. — Папа сказал, это он виноват… — Ерунда, — отмахнулась я. — Коты не убивают людей. — Ты что тут забыла? — резкий оклик заставил меня дёрнуться. Мальчик рядом тоже подпрыгнул и поспешно отдалился от меня на пару шагов. Это был его старший брат. Тот самый, что бил меня. Я поджала губы, метнула в его сторону свирепый взгляд, и ответила: — Лучше бы ты за братом так смотрел, как смотришь за мной. Парень нагло улыбнулся, и мне на мгновение показалось, что он сейчас кинется на меня, но он продолжал стоять на месте. Во-первых, мешали люди, а во-вторых, я была права. Оставлять ребёнка в толпе зевак это неразумно. Он подозвал к себе хныкающего мальца, схватил его за шкирку и повернулся ко мне. — Твоя удача, что сегодня нет настроения тебя колотить, — шикнул он. — Да уж моя ли? — состроила гримасу я. А затем, будто бы невзначай кинула взгляд на дом, где все ещё бубнил священник. Мой намёк был понят, ибо на лице парня мелькнул страх. — Проваливай лучше. Здесь я решила не спорить, подхватила сумку, запахнула платок и направилась прочь от того скорбного сборища. В целом, путь мой, как и обещала бабушка, не был обременен проблемами, а потому когда солнце уже близилось к закату, я была дома. Бабушка с любопытством посмотрела на меня, но я ничего ей не сказала — не только ей можно хранить свои секреты. Я отдала продукты и отправилась к себе, в надежде полистать перед сном украденную из маминой комнаты книгу.***
Тем вечером сон ко мне не шёл. Я испытывала смутное чувство тревоги, хотя и не знала, откуда оно взялось. Всё было хорошо и мне ничего не угрожало, но где-то в глубине души шевелился страх и предчувствие беды. Вспоминался тот мальчик, плачущий посреди дороги и его слова о том, что отец обвиняет во всех бедах кота. При чём тут кот вообще? Какие глупости. Я пыталась связать одно с другим, и не могла, отчего тревога всё нарастала, а сердце билось всё быстрее. Почитать мамину книгу у меня тоже не вышло — это расстраивало. Бабушка уснула быстро, но мешали мне мои же мысли. Я думала о словах бабушки, которая внезапно вспомнила о «судьбе» и отказывалась мне что-либо рассказывать, верно, считая меня слишком маленькой для некоторых знаний, хотя со своей стороны ждала, что я буду откровенничать на все возможные темы. Нет уж, извините. Я насупилась и натянула одеяло по самый подбородок, и уже почти настроилась на сон, как слух резанул вскрик — почти человеческий, но в то же время очень похожий на животный. Я подскочила на кровати, прислушалась. А что, если это воображение со мной играет? Спустя минуты три всё было так же тихо, и едва я собралась снова лечь в постель, как крик повторился, и я уже наверняка убедилась, что игры закончились. Я буквально подпрыгнула на месте, начала собираться, пока в ушах шумела кровь, а сердце бешено стучало в груди — не знаю, почему, но я боялась. Тревога, беспокоившая меня накануне, усилилась, и теперь грозила перейти в панику. Терпения хватило лишь на то, чтобы обуться — не хотела сбить ноги, — и я вылетела из дома, ориентируясь лишь на далёкие крики и рыки. Пробежав расстояние от дома до опушки леса, я замерла, прислушиваясь. Лоб покрыла испарина, меня трясло, хотя объективных причин для паники не было. Растрепавшиеся от бега волосы липли к лицу, подрагивали руки. Поймав новый звук я ломанулась в кусты, опираясь лишь на свои познания в географии леса. Все указывало на то, что звуки доносятся со стороны болота, и это, пожалуй, пугало меня не меньше, чем странное ощущение тревоги и растущая паника. Земля под ногами стала мягче, ночная рубаха съехала с ключицы, неудобно болтаясь на плече, но я продолжала бежать, ловя на ходу крики, который в итоге оказались все же не человеческими. Выбежав на болото, туда, где земля ещё не стала зыбью, но уже проваливалась вниз, образуя бочаги, я поняла, что кричит зверь. Но как я могла услышать его на таком расстоянии? Чуть подальше, в самой трясине, виднелся старый мешок из-под муки, и в том мешке что-то отчаянно барахталось, но от этого лишь сильнее погружалось в илистую воду. Не смотря на свой собственный страх, я знала, что уходить уже нельзя. Я не смогу спать, если оставлю его здесь умирать. Путаясь в высокой траве и застревая в грязи, я побрела к мешку, а по пути меня осенило — орёт кот! Правда как-то странно орёт, не как обычные коты. И вообще… Откинув все свои «и вообще», я едва сама не свалилась в трясину. Я отломала ветку от ближайшего дерева, и поспешила туда, где мешок с животным затягивало в воду. Подцепить груз с первого раза не вышло, меня охватила злость. Кто вообще придумал кидать мешок с живым и, судя по всему, взрослым, котом в трясину? Я злилась на то, что не могу быстро достать животное, и на того, кто его туда бросил. Хотелось как-то отплатить живодёру, но я не знала кто это, и как на него влиять. Лишь с третьего раза, при том, что я сама едва не свалилась в ту же трясину, мне удалось поддеть край мешка, подтащить его к себе и ухватиться уже грязной, скользкой рукой за такой же грязный и скользкий краешек. Как только я подхватила мешок, кот внутри перестал дёргаться и злобно урчать, позволяя мне спасти его. Вдруг я подскользнулась на мокрой траве и едва не упала лицом в болото, успев чудом ухватиться за ближайший куст в последний момент, едва не вырвав его с корнем. Перевела дух, сжимая пальцы так, что побелели костяшки. Сердце почти выпрыгивало из груди, но я сделала последнее усилие, подтаскивая к себе мешок с котом. Я едва не плакала, когда, наконец, упала спиной на траву, всё ещё держа в левой руке злосчастный мешок. Кот внутри начал шевелиться, а я поймала себя на мысли, что там может быть он и не один — уж больно громоздким и тяжелым был груз. Перевернулась на живот, встала на колени и дрожащими руками принялась распутывать добротный узел на горле мешка. Как только мокрая верёвка упала на землю, я едва сдержала крик. Из темноты мешка на меня смотрели два красных глаза. Те самые красные глаза, что пугали меня той ночью в лесу! Кот там все же был один, но он был невероятно больших размеров, почти с дворовую собаку. Он оскалился и зашипел. Я отпрянула, но все же попала под удар. Когти впились в шею, и спустя мгновение я ощутила, как что-то горячее полилось на грудь. Охнув, я упала на бок, прижимая руку к трём длинным царапинам — недостаточно глубоким, чтобы умереть, но достаточно неприятным, чтобы испугаться. Кот стоял в паре метров от меня, весь на взводе, мокрый и разъяренный. Я подняла правую руку, показывая, что я не враг. Кот зашипел, а затем попятился. Я не стала его задерживать, испуганно глядя в его кроваво-красные глаза. Мне действительно становилось страшно от его вида — таких котов в природе не бывает. Ещё хуже была мысль о том, не пожалею ли я, что вытащила это существо из болота? Кот рванул на всех парах в лес, а я откинулась на траву, тяжело дыша и благодаря всех богов за то, что оно меня не убило. Полежав ещё некоторое время в позе звезды, я с трудом поднялась и поплелась домой, чувствуя у себя на спине чужой взгляд.
