Вольный город Норледомм

— Сколько там еще? — Еще лудьев цвет. — Уже светает — поторопимся. Бреликка взглянула на небо, не прерывая работы. Низкое небо заволокли тучи, предвестники грозы; ветер гнал их сплошным потоком. — Придется развернуть пологи, — сказала Ионешка. — Придется. Еще дольше пробыть на огородах, еще дольше мерзнуть на промозглом ветру. Не разгибаясь, Бреликка перелезла к следующей грядке. Густой, одурманивающий запах лудьева цвета проникал даже сквозь повязку, пропитанную отваром двенадцати трав. Мелкие желтые цветы на миг превратились в точки и поплыли перед глазами. Бреликка помотала головой, отгоняя наваждение. Рядом с нею закашлялась Ионешка. — Клятый лудьев цвет, — прокряхтела она, утирая выступившие слезы. — Ненавижу. Чтоб черт спалил его. Почему всякий раз именно мы его собираем? Бреликка пожала плечами. — Мы хорошо собираем. И это лучше, чем стоять на печах. — На печах хотя бы тепло, — проворчала Ионешка. Бреликка и сама уже почувствовала — хотя и старалась не обращать внимания — как холод жалит сырую от пота спину. Привычными точными движениями она отделяла цветы, укладывала их в корзину плотно, но в то же время бережно, переходила к другому кусту, раскрывала его, почти по локоть опуская руки в тонкие, сухие, колючие стебли, собирала все цветы и бралась за следующий… — Плохо. Цветы слишком мокрые. Намучаемся мы с ними в сушильне, — выдохнула Ионешка в перерывах между шумными вдохами. — У меня уже и перчатки промокли насквозь. Пальцев не чувствую. — Скоро закончим, — отозвалась Бреликка. — Тот — тебе, этот — мне, согласна? — не дожидаясь ответа, она взялась за последний куст. Лудьев цвет и правда залило дождем, еще немного — и начал бы гнить. Покончив с кустом, Бреликка тщательно укрыла цветы в корзине и выпрямилась, потирая затекшую спину. В ноздрях всё еще стоял дурманящий запах. — Клятый лудьев цвет, — повторила Ионешка. Вдвоем они развернули над еще необорванными кустами пологи, липкие и тяжелые от влаги, взяли в каждую руку по корзине и двинулись прочь с огородов. Шли медленно: дожди превратили грядки в вязкое месиво, и Бреликка едва не теряла башмаки. Мимо брели работники других мастерских, такие же продрогшие и унылые — размытые тени в предрассветных сумерках. Тучи на востоке превратились из серых в грязно-белые, но светлее не стало; видать, опять придется работать лишь при огнях печей. Бреликка и Ионешка пробирались по узкой меже, стараясь не топтать чужие травы — «ботву», как с пренебрежением знатоков называли их горожане. Кое-где еще гнули спины припозднившиеся работники. «Вот влетит им от хозяина», — подумала Бреликка со злорадством. Сама-то она вышла с последним боем, чтобы успеть до того, как городские ворота запрут на ночь, — и закончить работу до боя третьего, возвещающего о начале дня. От усталости ее слегка мутило. Бреликка утешала себя мыслью, что сегодня ее наверняка не поставят на тяжелую работу; а кроме того, по уставу цеха травников им полагается горячее пиво и сытная кормежка — или по пятаку каждой. — Как думаешь, что мы получим? Нутро или звон? — спросила Ионешка, будто услышав ее мысли. И сама же ответила: — Нутро, готова поспорить. Нашей-то не по нраву, когда у ее учеников водятся деньжата. Учение — вот ваша плата! — провозгласила Ионешка, подражая голосу хозяйки. Она помолчала, перехватывая корзины поудобнее. — А знаешь, Юмпе говорит, ученикам полагается хороший плащ или новые подошвы для башмаков на каждого святого Криспера — или такая сумма, что покрывает расходы на плащ или подошвы. Так в уставе прямо и записано. Юмпе это доподлинно известно, потому как его старшая сестра обучена чтению. А наши хозяева… — но только Ионешка взялась за извечное занятие учеников — роптать на хозяев — как что-то отвлекло ее. — Эй, погляди, — она кивнула на людей у городских ворот. — Чего это они там собрались? Бреликка подняла взгляд от грязи под ногами и тоже вгляделась в дождливый сумрак. — Разве воротам не пора уже открыться? Теперь они шли в тени городской стены. Идти стало легче — утоптанная земля не успела раскиснуть, а стена защищала от порывов ветра. Всё, насколько хватало глаз, было серым сегодня, подернутым пеленой дождя. Далеко, до самого вала, простиралась равнина, поделенная на сотни огородов, выгонов, крохотных пахотных земель; а еще дальше отливала свинцом широкая Хольда, река, что питала весь этот край. За валом начинались пастбища дольвинема Элтебурта. Где-то там стояла его красивая усадьба, вся засаженная плодовыми деревьями и благоухающими цветами. Ионешка уверяла, будто в детстве, когда еще жила с семьей в родном селении, видела дольвинемову усадьбу воочию; но Бреликка не больно-то ей верила. Бреликка опустила голову пониже, чтобы капюшон заслонил лицо. По носу сползла капля — дождя или пота. Корзины, вдвое тяжелее от влаги, оттягивали руки. Поравнявшись с людьми, что стояли в толпе последними, Бреликка с облегчением опустила корзины на землю — между ног, чтобы не приведи Господь не опрокинулись. — Что там стряслось? — проговорила она, ни к кому не обращаясь. Девушка в таких же, как у Бреликки с Ионешкой, грубых плотных чулках и подвязанной чуть ниже колен юбке — видно, тоже ученица — протянула мрачно: — Хотелось бы мне знать… Другая сказала: — Городская стража впускает по одному. Потому и затор. — По одному? Зачем это? — удивилась Ионешка. Она привстала на цыпочки и вытянула шею, пытаясь, как и многие другие, разглядеть, что творится у ворот. Всё, что она увидела, — головы горожан, стоящих впереди. — Вот еще не хватало, — пробормотала Бреликка. Так она опоздает к началу работы. Еще и ботва, чего доброго, раскиснет в корзинах. — Думается мне, всё из-за кюнгеля, — обронил юноша, держащий руку на тощем кошеле — чтобы не стянули в толпе. Бреликка быстро оглядела его. По виду юноша был немногим старше нее с Ионешкой, но кошель на поясе свидетельствовал о том, что он уже не ученик, а подмастерье. — А что с кюнгелем, дядюшка? — спросила она вежливо, как полагается ученику обращаться к подмастерью. — Вы не слышали? Говорят, наш добрый кюнгель преставился. — Я слыхала, будто на дюжинный день поста… — …и маленький кюнгель коронуется сразу, как минует Великодень… — Нет, на сам Великодень он и коронуется! Бреликка и Ионешка обменялись встревоженными взглядами. — А не мал ли он еще, кюнглин Эбильен? Это он коронуется на Великодень, так ведь? — сказала Ионешка. — Убереги нас Боже от правления опекунов! — И оттого нас не пускают в город? Что за бредни… — Бреликка приподняла и поставила корзины в паре шагов впереди, продвигаясь вперед вместе с толпой. Что Ионешке за дело до маленьких кюнглинов и их опекунов? Мучительно медленно, толкаясь, переругиваясь и отдавливая друг другу ноги, люди приближались к городским воротам. От досады и нетерпения Ионешка не находила себе места. Она переминалась с ноги на ногу, расчесывала взмокшую шею под капюшоном, развязывала и вновь затягивала узел на подоле, вертела головой, без конца переставляла корзины. Люди стояли так близко, что можно было ощутить на коже чужое дыхание. Запахи трав, душистые и зловонные, смешивались в одно тошнотворное целое. В отличие от Ионешки, Бреликка дожидалась своей очереди с обреченной покорностью. Даже не двигаясь, она опять начала потеть; шерстяной платок, которым Бреликка обвязала талию, теперь грел ее неимоверно. Каждое мгновение она боялась, что кто-то наступит на ее драгоценные корзины, но уже не могла вновь поднять их с земли — не хватило бы места в такой-то тесноте. Люди, подошедшие позже, напирали сзади. Ее едва ли не бросило на Ионешку, что каким-то образом оказалась чуть впереди, и вместе они, запнувшись об Ионешкины корзины, вывалились прямо к воротам. — Назовитесь, умелицы, — обратился к ним горожанин в накидке с гербом города — чашей, весами и издыхающим змеем на синем поле. — Ионешка Фунтефоот, — сказала Ионешка. — Бреликка Экхрейм, — сказала Бреликка, а Ионешка добавила: — Мы ученицы мастера-травницы Мартареты Люфур. — Что в корзинах? — голос стражника звучал устало: похоже, он и сам был бы рад попросту отпереть ворота и весь дозор играть в кости и болтать с товарищами, как обычно, а не допрашивать горожан. Он приподнял овчины с одной из корзин и поморщился от запаха. — Лудьев цвет, а? — узнал он. — Надышались вы им, верно, бедняжки. — Не то слово, дядюшка. Еле на ногах стоим. А тут еще эта напасть… — Ионешка оглянулась на толпу. Стражник посторонился, пропуская. — Всё из-за кюнгеля, да примет Господь его душу, — сказал он будто извиняясь. — Наши перепугались, что дольвинем своих соглядатаев подошлет, вот и велели нам всех расспрашивать да обыскивать. Как будто дольвинемовы люди в корзинах с ботвой прячутся, хо! — посмеиваясь собственной шутке, стражник повернулся к следующему горожанину, а Бреликка и Ионешка со всех ног припустили в мастерскую. На Джиованде Змееборице уже вовсю били колокола. Низкий тревожный бой раскатывался по городу из конца в конец, пробуждая маленькие колокола цеховых часовен. Вскоре всё вокруг дрожало разноголосым звоном. Город загомонил, затопотал, загремел и сдвинулся с места. Бреликка и Ионешка очутились в потоке работников, спешащих в свои мастерские. Толпа растекалась по улочкам, разделялась, сворачивая в закоулки и тупики, ведомые лишь их обитателям, вскипала, поглощая встречных прохожих. Многие шли с зажженными фонарями: здесь, под низко нависающими верхними этажами, навесами и пристройками, по-прежнему царил ночной сумрак. Мастерские уже растворяли ставни. Из окон дышало жаром печей, слышались людские голоса, скрежет и стук инструментов, бульканье воды в котлах. Бреликка и Ионешка погружались то в густой пар, то в удушающий аромат, то в невыносимое, забивающее ноздри и горло, зловоние. Обремененные корзинами, они не столько бежали, сколько семенили. Бреликка не смотрела по сторонам — лишь себе под ноги, чтобы не угодить в лужу или не поскользнуться на нечистотах — но точно знала, сколько улиц, улочек и проулков они уже миновали и сколько еще впереди. Они петляли в квартале стеклодувов, когда соборные колокола смолкли, и гам, стоящий в городе, показался Бреликке полной тишиной. — Черт, черт, черт задери, перекинь через плечо! — выпалила Ионешка, задыхаясь от бега. — Не для того я всю ночь не спала, чтобы с утра опоздать! — она резко остановилась и с досады шлепнула мокрые корзины в грязь. Бреликка тоже остановилась. — Ничего, Йончу, — сказала она, не показывая раздражения. — Мы же не виноваты. Мы так и скажем… Ионешка мотнула головой. — Вот что. Пойдем напрямик, — она ткнула пальцем в сторону проулка, ничем не примечательного — но Бреликка опешила. — Что?! Мимо их стены?! — Да, черт возьми. Мимо шпеклевой стены. Не выпрыгнут же они оттуда, ей-богу! — Ионешка подняла корзины. — Идешь или нет? — и она нырнула в проулок, не давая Бреликке — а может, и самой себе — растерять храбрость. Боком, обдирая руки о необработанные доски, они протиснулись между чьей-то лачугой и козьим сараем и вышли на узкую, заваленную отбросами улочку, что тянулась вдоль глинобитной стены в полтора человеческих роста высотой. Здесь оказалось еще темнее, чем в квартале стеклодувов: небо застилало облако дыма. Черное, отливающее то багрянцем, то зеленью, оно вспыхивало и перекатывалось, точно живое. Бреликка поставила корзины на землю и натянула на лицо свою повязку. Ионешка оглянулась. — Не хочу вдыхать эту… — Бреликка помедлила, вспоминая слово, — … миазму. Я слыхала, люди и скот в дольвинемовых деревнях умирали в муках, когда их накрыло облако со шпеклевой зельеварни. — Не-е-е, то другое, — заявила Ионешка со знанием дела. — То случилось, когда под шпеклевой зельеварней разверзлась Преисподняя. Тогда с неба пролился огненный дождь с пеплом, тьма закрыла небеса, и люди, и скот захворали, а многие покрылись язвами. И в моих местах тоже. Матушкин сват до сих пор, бывает, в сырую погоду от кашля заходится. А это что! Это так, облачко. Дышат же шпекли у себя за стеной — и ничего им не делается. Бреликка двинулась вслед за Ионешкой, но повязку все-таки не сняла. — Что шпеклю хорошо, то доброму единобожцу отрава, — сказала она. — Так тебе тем более бояться нечего, — хохотнула Ионешка, — ты ж наполовину шпеклешка! Бреликка покачнулась как от удара. Злость вспыхнула где-то в чреве и метнулась в грудь, в горло, в лицо — быстро, как пожар охватывает город. Ей захотелось наброситься на Ионешку сзади, повалить на землю и окунуть ее голову в одну из этих глубоких, подернутых ряской луж — и держать, пока не захлебнется, а после пинать ее мерзкое упитанное тело, втоптать в грязь, вместе с мерзкими толстыми косами, мерзким новеньким передником, мерзким плащом, который Ионешка вечерами вышивала по подолу… Бреликка медленно моргнула. — Мой батюшка родился единобожцем, — произнесла она ровным голосом. — Не он, а еще его родители поклялись единому Господу. — Да славится Единый! — весело отозвалась Ионешка. Бреликка подставила пылающее лицо под ветер, свистящий в проулке. Ей казалось, она различает голоса за стеной — и некий рокот, как будто что-то большое, сильное ворочается в недрах земли. В какой-то миг Бреликка даже готова была поклясться, что ощущает дрожь под ногами. Она уставилась в спину Ионешки немигающим взглядом. Ионешка шагала вперед, крепкая, прямая и решительная; даже корзины в ее руках почти не качались. Они обогнули странный выступ, который выдавался на улочку словно уродливый нос, и завидели, наконец, Старую стену. В прежние времена, когда город еще не разросся, она служила крепостной стеной; ныне же, обветшалая, осыпающаяся, она кое-где зияла проломами, кое-где терялась под муравейником жилищ, прилепившихся к ней и над ней, а кое-где и вовсе исчезала: бедняки, что селились здесь, годами растаскивали ее камни на свои жалкие постройки. Ветер принес запах стоячей воды из Жабьего квартала. Глотнув зловонного воздуха, Ионешка закашлялась и принялась отплевываться. «Ха», — мысленно усмехнулась Бреликка без тени улыбки на лице: сама она не чувствовала ничего, кроме пряного запаха своей повязки. Вслух же спросила: — Ты хорошо знаешь, куда идти? — Фу, черт… Конечно знаю! Клятый Жабий квартал… — ответила Ионешка, не оборачиваясь. — Вон улица, видишь? Чтоб их всех черт спалил… Там до конца — и выйдем к мастеру Гобу. Ну, к Гобу-аптекарю. Тьфу ты, черт через плечо! — Там, кажется, не пройти. Ионешка и сама уже увидела: путь к нужной им улице заступили люди — обитатели Стены, судя по их лохмотьям. Грязные, оборванные, они стягивались к месту, где стена обвалилась настолько, что за нею было видать строения Жабьего квартала. Явно встревоженные, бедняки однако же не гомонили, не кричали, глядели молча, а если и переговаривались, то вполголоса, с оглядкой. Должно быть, они приметили Бреликку и Ионешку задолго до того, как те увидели их; и теперь зыркали на чужаков со страхом и неприязнью. Бреликке не нравились их взгляды. Она знала: народ со Стены лучше обходить стороной. Кто знает, что на уме у тех, кто с самого рождения не ел досыта? А тут их собралось с дюжину, если не больше… Бреликка пошла медленнее. — Йончу, — позвала она тихо, чтобы те, со Стены, не услышали. — Йончу, пойдем-ка отсюда. Но Ионешка будто не слышала. Наоборот, она прибавила шагу, вглядываясь во что-то — и вдруг воскликнула, роняя корзины: — Помилуй нас Всевышний! Рильчен! Рильчен, гляди, это ж твой отец! Бреликка бросилась вперед. Страх перед народом со Стены мгновенно исчез, уступив новому — впрочем, давно ей знакомому: этот никогда не уходил, сидел там, между ребрами, дожидался, когда сумеет поднять голову и поползет вверх, по спине, по затылку, скребя когтями хозяйкину плоть. Кровь была повсюду — на земле, на камнях стены, на гниющих помоях и на высохшем крысином трупике. В сумраке она виделась не алой — черной, но Бреликка не усомнилась ни на мгновение: кровь. Кровь ее отца. Они убили его, люди со Стены, убили, и вот его тело, изломанное, избитое… — Велли, Велли! Сыночек мой, Велли! — выла женщина, обнимая его голову. Бреликка застыла. Избитое в кровь тело, лежащее на обломках стены, не было ее отцом. Оно было юношей — безликим, как все мертвые. Светловолосым, жилистым, одетым как ученик. Дрожащими пальцами женщина выбирала из его волос засохшие кусочки мозга и осколки черепа, всё причитая: «Велли, мой Велли!..». Вдруг она подняла совершенно сухие глаза и завопила — ее голос нарушил настороженную тишину так неожиданно, что Бреликку сотрясла дрожь: — Это он! Он! Он убил моего мальчика! Бреликка проследила за ее взглядом. У стены зашевелилось нечто, что поначалу Бреликка приняла за кучу тряпья. Оно встало на четвереньки, поползло, попыталось подняться, хватаясь за крошащуюся стену, не удержалось и с глухим мычанием повалилось на землю. Кто-то подошел и пинком перевернул его. Лицо пьянчуги покрывала корка грязи и рвоты, но Бреликка узнала бы по одному только дыханию, сиплому, клокочущему во впалой груди. Опасаясь, что отец ее увидит, Бреликка поспешно шагнула назад — и налетела на Ионешку. — Господи помилуй, Рильчен… — прошептала Ионешка. — Зря ты давеча дала ему денег… Допился до смертоубийства!