Свобода слова убивает

Меня чуть не затоптали, пока я лежал и не мог пошевелиться. Лишь после того, как толпа рассосалась, щебенка больше не гремела под топотом каблуков, я встал. Полиция подходила ко мне, пока я лежал, но я попросил их меня не трогать. Они хотели повязать меня, но что-то другое привлекло их внимание, и они ушли. Я вытер замыленные от слез глаза и прочистил горло. Я достал свой телефон и набрал Авигаиль. Тяжелые гудки бурили дыры через уши прямо в мозг. -Да, Темхас? - спросил легкий голос Авигаиль. Неужели ей ещё не позвонили? -Я не могла найти свой телефон. У меня куча пропущенных! Кадиш звонил, Матильда, а потом ещё незнакомые номера... -Авигаиль, - перебил я еле слышным от хрипотцы голосом. Она замолчала. Возбуждённость и задор сразу пропали с того конца. Мой язык будто высох, ни единого слова не вырывалось из меня. -Кадиша убили, - собрался я с силами и сказал этой девушке о смерти её брата. Молчание. Такое невыносимое молчание. -Ты ч-что... т-ты не шут-ти т-так... -Его убили на митинге. После минутной тишины я услышал душераздирающий плач Авигаиль, который болезненно вырывался наружу. Она так горько ревела, что я сам вновь заплакал, пытаясь не закричать. Моя глотка так ныла от кома, что стоял там уже битый час. Она бросила трубку, а я схватился за глаза и отдался вою. Приёмное отделение морга. Я сижу с Авигаиль и держу её за худые пальцы. Такое страшное место: на весь этаж работают две лампы, пахнет медикаментами и сырым мясом, слышен лишь ритмичный шаг стрелок на циферблате настенных часов. Женщина, что сидела за стойкой, еле двигалась, заполняя бумаги. Её носогубные морщины изредка дергались. -Он оставил мне сообщение на автоответчике, - прошептала девушка. Я молчал. -Он сказал: «Авигаиль, дорогая, я задержусь, но постараюсь прийти пораньше. Не задерживайся на митинге, он совсем шумный нынче. Перезвони мне, пожалуйста. Люблю тебя». Вот как он может говорить с близким человеком. От этого стало невыносимо. Ресницы намокли. Он и мне звонил. И никто из нас даже трубку не взял... -Luria? Qui? - вдруг разлетелось эхом по пустынному коридору. «Лурия? Здесь?» Мы оба подняли головы на человека в голубой форме и халате. Авигаиль медленно встала, потащив меня за собой. -Siamo spiacenti, possono entrare solo i parenti... «Извините, но зайти можно только родственникам...» -Per favore, lascialo venire con me. Solo io non lo sopporto. «Прошу, позвольте ему пойти со мной. Я одна не выдержу.» Голос еврейки был таким мертвым. Зная, какой она может быть, мне становилось вдвойне больнее. Врач поломался, но, оценив ситуацию, пустил и меня. Доктор вёл нас по ужасному коридору, пока не остановился около двери, что была копией остальных дверей в этом месте. Он вошёл первым. Когда я оказался внутри, увидел лишь большую кушетку с накрытым телом, столик с инструментами и лампу, светившую прямо на голову трупу. Я не верю, что там лежит он... -Sei pronto? «Вы готовы?» Голос патологоанатома был сухим, но печальным. Его большие глаза впились в нас с неприкрытой жалостью. Девушка долго просто смотрела на простынь. Я не переставал держать её за руку. -Si... Врач осторожно кивнул и натянул на рот и нос маску с подбородка. Он аккуратным движением взял уголки ткани около головы лежащего и медленно потянул на себя. Ох, как сильно заплакала Авигаиль после увиденного. Она сразу отвернулась и прижалась к моей груди. Это был он. Его самое красивое лицо на свете. Хоть и серого цвета. Чёрные волосы как и всегда зализаны назад, крепкие плечи лежали на холодном столе. Разбитая губа походила на неудачный эксперимент с пластилином. Глаза закрыты, вены на шее, лбу и веках чёрные и такие рельефные. Я смотрел без моргания на него и ждал, когда он откроет глаза. Притворяется же... -È lui? È tuo fratello? Kadish Luria? «Это он? Это ваш брат? Кадиш Лурия?» Господи, да не произноси ты эти слова, умоляю! Господи, помоги... Авигаиль кивнула и выбежала. Я так и стоял, глядя на своего мертвого друга. -Ha parenti adulti? Siamo riusciti a malapena a raggiungere sua sorella. I genitori non hanno risposto. «У него есть совершеннолетние родственники? Мы еле дозвонились до его сестры. Родители не ответили.» Он спрашивает меня, а я вообще не здесь. Я в академии, когда мы оба сидели и говорили об искусстве или о его скучных конструкциях. Но я так любил это. Когда он курил. Когда он шагал по плитке, стуча невысоким каблуком... -...Mi senti? «Вы меня слышите?» Я медленно поднял на него глаза. -Proverò a contattarli. «Я попробую с ними связаться.» Тот лишь кивнул и накрыл тело обратно. Я сжал кулаки, поблагодарил врача и тоже выбежал оттуда. Там одна смерть, я сейчас тоже умру... Авигаиль я так и не встретил. Она убежала прежде, чем я выбежал на улицу, охваченный безумным ужасом. На похоронах была только семья, несколько друзей и я. Было невыносимо. Я уже третий раз видел его неживое лицо, которое всё больше серело и мертвело. Но в этот раз я видел его в последний раз. При мне закрыли крышку гроба и заколотили её. Я видел, как плачут его родственники. Без исключений. И все друзья. Что за боль... Он уходит. Навсегда. Когда рабочие начали засыпать землю, я не выдержал, отвернулся и попытался сдержать слёзы. Его похоронили в чёрном смокинге и белой рубашке. Около его плиты со звездой Давида лежали белые лилии. Я уверен, ему бы не понравились эти цветы. Но они подходили сюда. Как бы ужасно это не звучало... Неделю я сидел дома, никак не решаясь пойти в академию, которая ассоциировалась только с ним. Я не мог даже подумать, что теперь не будет никакого Кадиша, который не мог оставить кого-то равнодушным. Больше не будет споров с его участием, никакой работы до глубокого вечера, никакой статьи... Статья... Всего лишь слова, написанные на бумаге. И что они натворили...? Я бы никогда не дал ему напечатать, если бы знал, что будет... И как же глуп я был... и как же слеп я был... Во что я верил? В академию я шёл так, будто меня там тоже убьют. Но без страха. Я будто хотел этого, чтобы меня не существовало без него. Около входа были люди, которые курили и горланили во всю. Я злился на их беспечность. Что они знают? Что с ними? Я был в чёрном костюме. Я не мог надеть другой цвет. Смогу ли вообще? Думаете, я не успел привязаться к Кадишу? Думаете, раз мы не были вместе, вся эта боль пройдёт и пройдёт быстро? Войдя во двор, я поискал Матильду глазами. Мне нужно было посмотреть в эти глаза. В глаза остальных, даже не для того, чтобы немо осудить, а для того, чтобы, возможно, найти ту же тревогу, тот же ужас, что уже около двух недель испытываю я. Авигаиль ведь уехала жить к тёте с дядей, к которым позвал меня Кадиш. Я остался один. И мне нужен был кто-то, кто поймёт, что это за горе... Эта черноволосая девушка стояла у стены в чёрных одеждах и не улыбалась. Её окружали наши общие товарищи. Они не были веселы, как обычно, но траура у них не было точно. Я медленно подошёл к ним. Матильда, обратив на меня своё внимание, очень оживилась и занервничала. Я подошёл ближе. -Т-тэм-х-хас... Моё лицо не выражало никаких эмоций. Я был выжат. Абсолютно. -Ну, как? - спросил я после всеобщего затянувшегося молчания. Матильда недоумевала. Она была сломлена. -Ч-что...? Я не шевелился. -Всё случилось так, как ты задумывала? - медленно сказал я, растягивая буквы. Она безысходно вздохнула. -Тэм, мы всье очьень жаль... -Я не с тобой говорил, Франческо. Я вновь уставился на Матильду. Нет, всё-таки мне такой поддержки и таких друзей не нужно. Все мы, конечно, делаем ошибки, но в этот раз я не стану мириться. Матильда боялась что-то говорить. -Тебе теперь с этим жить, - сказал я и ушёл. Мне не стало легче или хуже. Я просто теперь один. Будто и не было этих месяцев. Будто это был восхитительный сон, после которого так тяжко просыпаться. И что делать дальше? Что делать со всем этим? Учиться дальше или ехать домой? Откуда мне знать...? Всё после смерти дорого Кадиша пошло прахом. Он будто держал нас всех в тонусе. Ну, меня уж точно. Он был добрым человеком, хоть и прятал это под вечной гримасой равнодушия. Он был мастером, профессионалом, хорошим наставником и просто хорошим человеком, который не признавал насилия. Он даже сдачи не давал. Он искренне верил в любовь, но не говорил о ней. И в этом столько есть... Он как-то сказал, что хочет поделиться с миром чем-то. Ох, Кадиш... Разве кто-то смог бы тебе помешать..? Я буду любить тебя вечно. За то, каким ты был. Я не знаю, как буду дальше справляться без тебя. Но ты поделился со мной этим чем-то, что поможет мне. Я утратил веру в людей. Из-за мнения одного парня разгорелось столько шума. Они убили человека за его мнение. За слова. Мы все не достойны свободы. Всякой свободы. Она убивает нас, ведь она балует нас. Зачем нужна та же свобода слова, если любой, кто в меньшинстве, может умереть так, как Кадиш? Давайте молчать тогда? Нет, мы не сможем, нам будет душно и тесно. А как тогда? Видимо, это неизбежно. Я не могу знать. Но свобода слова убила любовь всей моей жизни (поверьте, я так и не встречу никого, кого бы смог любить хотя бы наполовину от того, как любил Кадиша). Вот и говори потом, что думаешь. Если только не боишься...