Крик в темноте

Ночь уходит в небо кадильным дымом, Ангелы от Бога несут ответ, Разум вопрошает неумолимо — Может, никакого там Бога нет?.. Канцлер Ги — Чезаре Борджа AR$ — 春の日

Чанёль сидел в кресле в своей квартире и смотрел в одну точку на стене. Он не мог сказать сколько именно прошло времени. Знал только: с момента похорон Кёнсу миновало несколько часов. Самых бессмысленных, мрачных часов. Пак больше не видел смысла жить. Единственное, что его удерживало на этой бренной земле был Кёнсу. А сейчас его больше нет. «Хён! Ха-ха-ха! Ты! Ха-ха-ха!» Чанёль отчетливо слышал громкий звонкий смех у себя в голове. Будто он вернулся в то далекое время, когда Кёнсу смеялся для него. Когда его милый младший брат был рядом. Живой и здоровый. Образ был такой отчетливый. Он видел глаза, которые превращались в щелочки, когда он смеялся; губы, которые во время улыбок образовывали сердечко. Чанёлю всегда нравилась эта особенность братика. Такой милый, нежный и ласковый. Такой любимый и родной. Единственный, кто у него остался. Больше даже его не было. Чанёль потянулся рукой к брату, но иллюзия растворилась в тот момент, когда пальцы коснулись щеки, которая должна была быть мягкой. На деле же Пак почувствовал лишь холод и пустоту. Раздался грохот. Лишь спустя какое-то время до Пака начало медленно доходить, что это он упал с дивана. Локоть и колено заныли тупой болью. Но даже эта боль была такой далекой и чужой, что казалось будто и не его вовсе. Будто он сейчас сидел у кого-то в голове и мог чувствовать его мысли и эмоции. В данный момент это были не его чувства. Чанёль не принадлежал своему телу, а тело не принадлежало ему. Бросить. Хотелось бросить эти чувства. Выкинуть, вышвырнуть, пнуть настолько сильно, чтобы они летели как можно дальше. Это ведь не его. Ему не нужно чужое. Верните ему его. Но его приходить не хотело, а чужое не планировало уходить. Как раз наоборот. Оно укоренялось. Пускало корни глубоко внутрь, цепляясь ими за сердце, причиняя неимоверную боль, сжимало легкие, из-за чего дыхание сбивалось, Чанёль задыхался не в состоянии сделать ни глотка воздуха. Так даже лучше. Пусть это убьет его. И он сможет отправиться в другой мир, там, где отныне находились родители и Кёнсу. Но после становилось легче. Сердце продолжало биться, Чанёль снова мог дышать. На какие-то несколько секунд. А потом все начиналось по кругу. Когда же это чертово сердце уже остановится? Чанёль будто сквозь воду почувствовал, как сильные руки схватили его выше локтей, подняли и заставили сесть обратно на диван. Перед глазами все плыло и только сейчас Пак почувствовал, как щеки обжигают горячие слезы. Парень шмыгнул и не сдержавшись, заглушено всхлипнул. Мужчины не плачут. Эта фраза пришла к ним еще издревле. С тех времен, когда существовали страны и города; когда не было Правительства; когда еще не придумали андроидов, Стражей. И Чанёль всегда следовал этой фразе. Черта с два он заплачет! Лучше уж утопиться! Но сейчас сдерживаться не получалось. Пресловутые слезы стекали по щекам, падали на колени, заставляя грубую ткань джинс намокать. Пак не пытался остановиться. Слезы, наоборот, набирали оборот, всхлипы становились все чаще и громче. Может, именно это ему сейчас и нужно. Может, так ему станет легче. Возможно, когда-нибудь ему действительно станет легче. Перед ним на коленях сидел Сэхун. Темно-карие глаза смотрели на него с щенячьей преданностью. Казалось, еще немного и он сам заплачет. Пальцы сжимали чужие колени в попытке поддержать. Чанёль был полностью уверен — если бы О мог, он забрал бы всю боль друга себе, ни секунды не колеблясь. Возможно, в любой другой ситуации Чанёлю это льстило бы, но сейчас абсолютно весь этот мир его раздражал. Он не хотел никого видеть. И Сэхун тоже его бесил. Он хотел накричать на друга, отбросить его руки, чтобы он не касался его; вырвать глаза, чтобы не смотрел на него. Вот только верный Сэхун не заслуживал такого отношения к себе. Чанёль это понимал. Теперь, как прискорбно это не было, у него не осталось никого. Он больше никому не нужен. И если он все-таки не выдержит и вздернется — Сэхун будет единственным, кто будет оплакивать его. — Чанёль… Голос Сэхуна, нарушивший тишину, был тихим и хриплым. Он еле шевелил губами и сильнее сжимал руки на коленях друга. Пальцы цеплялись крепко, но по-особенному бережно, будто боясь навредить. Будто Сэхун думал, что стоит только легонько стукнуть друга и он развалится на осколки прямо перед ним. Младший еще никогда не видел Чанёля таким. Разбитым, сломленным, обиженным на весь мир. Сколько Сэхун помнил Пака, тот всегда был веселым. Он был немного не от мира сего, часто витал в облаках, а иногда мог нарушить затянувшуюся тишину какой-нибудь глупой фразой, наподобие: «А вот представь, если бы страны продолжили существовать и Правительства не было». Сэхун, если честно, никогда не задумывался над этим. Но Чанёль в его воспоминаниях всегда улыбался и шутил, смеялся громко — по-особенному, как мог только он — всем телом, в порывах смеха ударяя друга по плечу или колену. Сэхун тихо шипел, потирал ушибленное место, но заражался положительной энергией, исходящей от Чанёля и смеялся вместе с ним. Сейчас слезы друга медленно убивали О Сэхуна. Будто в его сердце втыкали нож, прокручивали им, увеличивая рану, и вынимали — Сэхун при этом каким-то чудом оставался жив — а после снова вгоняли лезвие по самую рукоять. Смотреть на Пака было слишком мучительно для него. Но он специально не отводил взгляда. Потому что если Чанёлю тяжело — ему должно быть тяжелее в два, а то и в три раза больше. — Оставь меня. Голос Чанёля так же был тихим. Убитым. В нем не было ни единой эмоции. Лишь пустота, причиняющая боль намного сильнее, нежели если бы от кричал. Сэхун подумал, что лучше бы Пак и правда кричал, кидал вещи или даже ударил бы его. Так Чанёлю стало бы хоть немного легче, а О мог бы и потерпеть. Ему совсем не жалко. Но эта пустота в голосе старшего убивала их обоих — Чанёля из-за смерти брата и Сэхуна из-за переживаний за друга. — Чанёль… — Снова начал Сэхун. — Оставь. Меня. — С нажимом произнес Чанёль, не смотря на друга и отталкивая его руки. Сэхун отшатнулся, смотря на Чанёля взглядом побитой собаки. И этот взгляд сейчас тоже раздражал Пака. Да как он смеет так смотреть на него?! — Чан… — Оставь меня! — взбесился Пак. Парень вскочил на ноги, глаза метали молнии. Сэхун отодвинулся, опираясь сзади себя на руки, смотря на друга снизу вверх. О поднялся на ноги, не сводя глаз с друга. В этом взгляде было столько тоски, боли и отчаянного желания помочь, что это начало раздражать Чанёля еще больше. Даже Сэхуну не позволено так смотреть на него. Он не нуждается ни в чьей жалости. Даже сейчас. — Чего непонятного я говорю?! Чанёль взмахнул рукой, ударяя костяшками друга по щеке. Лицо Сэхуна дернулось в бок, он по инерции отошел на несколько шагов в сторону. О Сэхун замер на несколько долгих секунд. Пак Чанёль — его лучший и единственный друг — только что ударил его. Впервые за всю их дружбу. Сэхун не отказывался от своего желания подставиться под удар, если нужно он вытерпит еще и не один раз. Но все же осознание этого больно кольнуло сердце. Жизненно важный орган болезненно сжался, выбивая почву из-под ног и воздух из легких. Сэхун задохнулся, закашлялся от нехватки кислорода, а потом все же глубоко вздохнул. Больно. Почему же это так мучительно больно? Сэхун выпрямился, потер ноющую щеку и посмотрел на друга. — Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, но… — Нет. Нет! — взревел Пак, перебивая Сэ. — Ты не понимаешь и не знаешь, как я себя чувствую! Это не ты только что похоронил своего младшего брата! Откуда тебе знать какого мне? — Естественно. — Горько усмехнулся парень, печально качнув головой. Красивые аккуратные губы изогнулись в грустной усмешке. — Откуда мне знать? Я же всего лишь сирота, который даже родителей ни разу не видел. Откуда ж мне теперь знать какого это — терять близких людей. На секунду боль Чанёля притупилась. Он поджал губы, коря себя за то, что посмел сказать подобное Сэхуну и напомнить тому свое далекое прошлое, которое он всеми силами старался забыть. Чанёль не знал, какого это — жить без семьи, расти в приюте. Только понаслышке знал, что приют — место не для слабых. Либо ты становишься сильным, либо не доживаешь до того момента, когда повзрослевших детей выпинывают во взрослую жизнь. И если Сэхун стоял перед ним сейчас здесь живой, то значит, что ему пришлось стать сильным. Ему пришлось стерпеть сотни и тысячи издевательств без возможности кому-нибудь пожаловаться и рассказать, как ему тяжело и больно. И даже Чанёлю Сэхун никогда не жаловался ни на свое мучительное пришлое, ни на все еще болезненное настоящее. — Хорошо. — Тихо прошептал Сэхун, опустив взгляд и рассматривая пол. Этот взгляд, выражающий боль вперемешку с виной, окончательно уничтожил его. — Не хочешь меня видеть — я уйду. Только, пожалуйста, приходи в себя быстрее и не сделай с собой ничего. Твоим родителям и Кёнсу это не понравилось бы. Пока. Чанёль не шевельнулся ни тогда, когда Сэхун развернулся к выходу из комнаты, ни когда послышался шорох в коридоре, ни даже когда раздался щелчок входной двери. Лишь спустя несколько мучительно долгих минут, оставшись одним в квартире, Пак осел на пол полностью раздавленный, чувствуя, как вновь возрастало горе в груди. Он окончательно остался один. Почему эта жизнь не может быть проще? — Какого это — иметь семью? — неожиданно спросил Сэхун. Еще совсем молодые парни, только поступившие на первый курс полицейской школы, сидели во дворе учебного заведения под большим раскидистым деревом и поглощали бутерброды, заботливо сделанные мамой Чанёля. Чанёль от неожиданности подавился и изумленно посмотрел на Сэхуна. С чего бы это? Чанёль знал, что младший был из приюта, но сам О не любил говорить на тему родителей и семьи. Это было их негласным правилом: никаких разговоров о семье. И Чанёль четко следовал ему, боясь ненароком ранить друга. Сэхун никогда не поднимал подобного разговора. Что могло сейчас на него найти? Чанёль внимательно посмотрел на друга, жалея, что еще не придумали сканер во взгляде –, так было бы намного проще жить и понимать, что у людей внутри — и отвернулся, склоняя голову на бок и поднимая взгляд наверх. — Не знаю. — Вздохнул он. — Я не задумывался об этом. Она просто у меня есть. Но это, наверное, противоречивые чувства. В один момент я готов кричать от счастья, а в другой — хочу запереться в комнате, чтобы меня никто не трогал. Но я все же люблю свою семью и очень дорожу. Сэхун поджал губы. Ему было сложно понять подобное. Более того, он вообще не мог этого понять . В его воспоминаниях мелькали только сцены насилия и издевательств, которым были подвержены слабые дети, в число которых входил, и он сам. О чем-то прекрасном, как семейные узы, ласка и любовь не могло идти и речи. Он слышал о них только в рассказах. Приютских детей не останавливали даже возможные наказания, которым они могли подвергнуться, если бы кто-то узнал об их проделках. Да и кто вообще будет следить за никому ненужными детьми. Все эти правила Правительства были созданы скорее для взрослых, чтобы ограничить их свободу. Детей они касались редко. Чанёль наблюдал за внутренними метаниями друга, впервые жалея, что не умеет хорошо объяснять. Кто бы мог подумать, что способность объяснять что-либо может оказаться так полезна. — Хотел бы, и я хоть раз испытать эти чувства. Тяжелый вздох Сэхуна практически полностью уничтожил Чанёля. Он тоже очень хотел бы, чтобы его друг испытал подобные чувства. Чтобы чувствовал себя нужным, полезным, любимым. Чтобы у него был кто-то кто бы заботился о нем и в ответ о ком заботился он сам. Чанёль даже был готов выдвинуть свою кандидатуру на подобную роль, но зная друга, тот лишь скептически посмотрел бы на него, а после еще и издевательски засмеялся, заставляя щеки Чанёля краснеть. Нет, пожалуй, он проживет без такого позора. Потому, чтобы не наговорить ничего лишнего, он заткнул рот очередным куском бутерброда, тщательно его пережевывая. — Не знаю, как родители, но брат у тебя теперь точно есть. Все же, не выдержав, через какое-то время сказал Чанёль. Губы Сэхуна растянулись в улыбке, а в глазах заблестели радость и благодарность. — К несчастью. — Тихо буркнул он, не в силах сдержать свой иногда противный характер. — Эй! — в шутку возмутился Чанёль, легко толкнув друга в плечо. Уже через минуту они не сдержались и залились громким счастливым смехом. Чанёль по привычке пару раз ударил Сэхуна по бедру, которое так удачно попалось под руку. Рядом с Чанёлем сердце Сэхуна постепенно оттаивало и разгоралось желание жить дальше. Рядом с Чанёлем Сэхун чувствовал себя нужным. Чанёль сжался в комок на холодном полу. Когда людям плохо, они обычно взывают к высшим силам. У всех эта вера разная. Одни считают, что на небесах сидит Бог, который круглыми сутками следит за своими детьми и при необходимости помогает. Другие верят, что самая главная сила — это Вселенная. Она создала мир, она следит, чтобы черное и белое всегда шли в комплекте в равной степени, она дает человеку силы, когда он уже почти опустил руки. Третьи же уверены, что Судьба — вот самая важная часть этого мира. Ничто не бывает случайным. Любые встречи, люди, события — ничто не случайно. Они все взаимосвязаны между собой. Они все дарованы нам свыше. Чанёль не знал, что находится там — наверху. Будь то Бог, Вселенная или же Судьба. Хоть кто-нибудь. Пусть он просто перестанет подкидывать Паку одну лишь боль и испытания. Неужели для него, как и для всех остальных, нет ничего хорошего? Счастье уже разобрали? Он зря простоял в очереди? Какая жалость. Придется довольствоваться лишь страданиями. Чанёль открыл глаза, всматриваясь мутным взглядом в противоположную стену. Как бы было хорошо, если бы он сейчас закрыл глаза и больше их уже никогда не открыл. Это был бы самый лучший подарок того, кто сидит там наверху. Если, конечно, кто-то там существует. — Мне действительно жаль, но вы правда не можете взять опеку над своим младшим братом. Вы еще несовершеннолетний. — В противовес словам, в глазах социального работника не было ни капли жалости. Лишь холод, заставляющий замерзать все вокруг себя. Он держал Кёнсу за запястье, крепко сжимая пальцы вокруг крохотной ручки, не позволяя плачущему и вырывающемуся ребенку броситься в объятья старшего брата. — Но я учусь в университете и подрабатываю. Я смогу позаботиться о Кёнсу. С родным братом ему ведь будет куда лучше, чем в приюте. — Просил Чанёль. Мольба плескалась в глазах, заполняя их до краев. Вот только социальный работник оставался непоколебим. — Нет. — Пожалуйста, — Чанёль чувствовал, что вот-вот заплачет. Глаза уже начало щипать от проклятых слез. Несмотря на состояние парня, мужчина дернул Кёнсу за руку, заставляя ребенка болезненно вскрикнуть и выволок из квартиры. Чанёль бросился за ними, но напоролся на захлопнувшуюся дверь, скатился по ней на пол, продолжая руками хвататься за холодное железо. «Я заберу тебя Кёнсу. Только подожди немного, пожалуйста». Неистово пульсировал в висках собственный крик, причиняя боль и заставляя жмуриться от нее. Тогда Чанёль впервые почувствовал себя одиноким, брошенным, никому не нужным. В квартире неожиданно стало до безумия тихо и холодно. Больше он не вскакивал утром с кровати с криками, что снова проспал и опаздывает в университет. Мама больше не ждала его на кухне с вкусным завтраком, заботливо поправляя ему воротник белоснежной рубашки и приглаживая торчавшие в разные стороны волосы. Отец не давал наставления, напоминая, что нужно вести себя прилежно, чтобы у Правительства не было повода усомниться в нем и отправить на наказания. Маленький Кёнсу, только пошедший в школу, не сидел рядом, весело болтая короткими ножками, которые еще очень долго не будут доставать до пола, и стараясь во всем подражать любимому старшему брату. Чанёль остался один в оказавшейся слишком большой квартире. Стены безумно давили на мозг. Пак часто просыпался с криками по ночам. Он превратился в жалкую тень прошлого себя. И только Сэхун привычно оставался рядом в попытке поддержать лучшего друга, на которого было больно смотреть. Чанель осунулся, исхудал, под глазами залегли темные круги. Стимулом продолжать жить, ходить в университет и на подработку была лишь отчаянная мысль, что у него еще остался Кёнсу, который ждет его и которого он непременно должен забрать из такого ужасного места, как приют. Раз в месяц Чанёль регулярно навещал Кёнсу. Комната для встреч была маленькой, стены которой были покрашены в белый цвет. Из мебели здесь стояли лишь столик и небольшой диван. На встречи им выделяли какие-то жалкие полчаса. Чанёль всегда привозил разные сладости, особенно много печенья с шоколадной крошкой, которое так любил Кёнсу. Мальчик сидел исключительно на коленях старшего, крепко прижимаясь к груди брата, и поедал сладости, марая пальцы и щеки в шоколаде. Чанель в это время ласково гладил шелковистые волосы и запоминал каждую черточку детского лица, чтобы потом вспоминать их на протяжении месяца, когда будет совсем мучительно. — Хён, ты ведь заберешь меня отсюда? Мне здесь не нравится. — Конечно заберу. — А когда? — Кёнсу смотрел с такой преданностью и любовью, что от этого замирало сердце. Чанёль еще сильнее прижимал его к себе. — Через несколько месяцев будет мой День Рождения. Я стану совершеннолетним и в этот же день заберу тебя. И больше никому и никогда не позволю тебя забрать у меня и обидеть. Ты только потерпи немного. После пройденного получаса Кёнсу забирали. Чанёль с болью смотрел как брата уводят и с тяжелым сердцем уходил, чтобы вернуться вновь через месяц. Со смерти Кёнсу миновала неделя. Долгая мучительная неделя. Чанёль вернулся на работу на следующий же день после похорон брата. Правительству было абсолютно все равно умер у него кто-то или нет. Ему толком не дали оплакать брата и прийти в норму. Стражи просто пришли утром следующего дня выволокли из дома и привели на работу, заставляя писать очередные отчеты. Сэхун приходил каждый день в обеденный перерыв, внимательно контролируя, чтобы Чанёль питался. С тех пор Чанёлю каждую ночь снится один и тот же сон. В этом сне он видит закат. Такой красивый кроваво-розовый, что от него захватывает дух и на какой-то момент Пак забывал совершенно обо всем. Он всегда стоял возле обрыва. Обрыв этот был покрыт желто-зеленой травой и увядающими цветами. Он слышал, как внизу бурлила река. На обрыве, свесив ноги вниз и беззаботно ими махая, спиной к нему сидел Кёнсу. Чанёль никогда к нему не прикасался, будто боялся: только он тронет брата и тот окончательно исчезнет из его жизни и даже во сне больше не будет приходить. Кёнсу поднимается ловко и грациозно, постоянно в одно и тоже время — Чанёль считает до восемнадцати, но постоянно сбивается, словно забывая, какое число должно быть следующим, начинает считать заново, но успевает посчитать только до пятнадцати — и поворачивается к брату. — Я хочу пойти туда. — Говорит он тихо, указывая на противоположную сторону обрыва. На той стороне растет сочная зеленая трава и цветут яркие, наверняка вкусно пахнущие цветы. Там много людей. Они все в яркой одежде. Даже отсюда слышны их завилистый смех и громкие счастливые крики. Периодически они зовут к себе Чанёля и Кёнсу. — Хорошо. На ту сторону ведет лишь один шаткий мост. Они подходят к нему и Кёнсу первый ступает на него, ставя ногу сразу на вторую дощечку. Не успевает Чанёль сделать и шага, как первая дощечка падает, ударяясь о воду и река тут же уносит ее далеко прочь. Кёнсу разворачивается, внимательно смотря на брата и хмуря брови. — Только ты за мной не ходи. — Почему? — Чанёлю кажется это нечестным. Почему Кёнсу пойдет на ту сторону, где много счастливых людей и так оживленно, а он останется здесь совершенно один, окруженный увядшими цветами. — Потому что ты еще не видел его. — Кого? Кёнсу никогда не отвечает на этот вопрос. Лишь смотрит высоко в небо, где кровавое солнце медленно уходит за горизонт, небо красиво забрызгано разводами красных, розовых и фиолетовых красок. После он снова обращает свой взгляд на брата и продолжает, будто не слыша вопрос старшего: — Он очень красивый. Его глаза блестят, словно звезды, а сам он напоминает луну. Или же белоснежный первый снег. Я так до сих пор и не определился. — Кто он? Кёнсу снова не отвечает. Он медленно разворачивается и неспеша идет на другую сторону. Дощечки падают за его спиной одна за другой, не позволяя Чанёлю отправиться за братом. Оказавшись на оживленной стороне, Кёнсу поворачивается к старшему лицом и машет ему. Его глаза горят, а губы растянуты в счастливой улыбке. Во время обеденного перерыва в кабинет Чанёля, где сидели хозяин кабинета и Сэхун, заходит мужчина. По форме Пак сразу понимает, что это Страж и подрывается с места. Чутье никогда не подводит его и сейчас оно бьет тревогу. — Добрый день. — Сухо здоровается мужчина, внимательно смотря на Пака. — Я пришел сообщить о том, что расследование по делу о смерти Вашего брата закрыто. Пак замирает, не веря собственным ушам. Уже? Так быстро? — Вы нашли убийцу Кёнсу? — В ходе расследования было выяснено, что Пак Кёнсу покончил с собой. — Что? — Чанёль медленно оседает обратно на стул, рядом сидевший Сэхун широко раскрывает глаза. Быть такого не может. — Что вы такое несете? — Пак в ярости вскакивает, в несколько шагов оказывается возле Стража и хватает его за грудки. — Мой брат не мог покончить с собой. Не мог! Он трясет Стража, совершенно не заботясь, что с ним могут сделать за такое. Сейчас для него было самым важным, чтобы убийцу Кёнсу поймали и засадили за решетку, а еще лучше казнили. — Я сочувствую Вашему горю, но Вы должны принять то, что Ваш брат покончил с собой. Страж одним резким движением отрывает от себя руки Пака и, развернувшись на пятках, выходит из кабинета. Сэхун подскакивает к Чанёлю, подхватывая его и сажая обратно на стул. Чанёль бредит, машет головой и зарывается руками в волосы, до боли оттягивая их. Кажется, проходит целая вечность пока он немного не приходит в себя и не начинает здраво мыслить. Лишь одна фраза слетает с его губ безостановочно все это время: «Не мог». И Сэхун понимает, что не мог. Кёнсу не из тех, кто покончил бы с собой. Подросток всегда был упрямым. Он бы стерпел все что угодно, но ни за чтобы не лишил себя жизни. Глаза Чанёля загораются яростным огнем. — Если в этом мире нет справедливости, то я сам стану этой справедливостью. Ты со мной? Уверенный взгляд и твердый кивок становятся для Пака ответом. "Почему же ты ушел от меня? Почему оставил одного? Вернись, пожалуйста. Я хочу к тебе."