Третий Рим

Артём Стрелецкий заходит в бар, и это — начало плохого анекдота про психолога за барной стойкой. Стрелецкому паршиво. Если по шкале от одного до десяти, то одиннадцать. Может, даже одиннадцать с половиной. Руки странно потряхивает, как перед важным событием. Будто небо, прогнившее насквозь, сейчас рухнет на землю. Бармен за стойкой улыбчивый, водку в шот наливает ловко и играючи. Стрелецкий мрачно кивает, запрокидывает голову и забывает поморщиться. Здесь, вроде как, можно не притворяться, что ты человек. Здесь на тебя всем абсолютно плевать. Впрочем, как и везде за пределами этих стен. Длинные пальцы подталкивают шот к бармену с явным намёком, парень попадается сообразительный и молчаливый, даже глаза и те пустые, без сочувствия. В баре как-то совсем уж не шумно. Тишина искусственная, теплично выращенная. Наверное, перед бурей. Стрелецкий не сразу обнаруживает в баре сцену, больше игрушечную, чем настоящую, слишком маленькую для артистов с большой буквы. Но таким здесь делать нечего. Стрелецкий напивается, методично и по плану, будто ведёт ежедневник, павший жертвой современного тайм-менеджемента. Он знает, алкоголь не поможет, мёртвому припарка. Поможет, как водится, только терапия. Но Стрелецкому хватает себя со своей беспардонностью и уникальным методом. Становиться тригерром для каждого встречного-поперечного, участь, выбранная им самим совершенно осознанно. Если не сказать крест. Бар постепенно наполняется звуком. Сосуды расширяются, гонят кровь литр за литром, всё быстрее, создавая иллюзию тепла. Так вот, зачем. Так вот, для чего. Где-то на фоне переплетённых в узел мыслей поёт женщина. Стрелецкий оборачивается, слышит что-то явно про себя. И мой герой не держит строй и лезет на рожон. И правда его жизни ложится на клавиши тонкой нефтяной плёнкой, а рыжая женщина за синтезатором поёт о вечной призрачной встречной, а за голосом её нет никакого бэк-вокала и барабанов. Клавиши, она и Стрелецкий, пьянеющий, как подросток в свой первый в жизни раз. Ему сносит крышу. Вывести кого-то нужно прямо сейчас, привычно получить в нос, заработать раскуроченные губы. Буквально срочно. Если Стрелецкий пойдет на терапию, ему припишут склонность к самоповреждению, с ним будут нянчиться и опекать, а на десятом сеансе, может, докопаются до сути. И это, может быть, не худший расклад из всех возможных, ведь сам за себя он взяться пока не решается. Слава богу или кому-нибудь ещё, что и отец Стрелецкого под крыло его брать не торопится. Если только остановить. Декорации под белый шум его мыслей меняются, и рыжая певица, одетая совсем не для эстрады, больше не прячется за синтезатором, а только за высоким стеблем микрофона. Она без зазрения совести рассказывает всем о Стрелецком, поёт под появившиеся барабаны и гитару, что нет средства вернуться, если не получится проснуться, а смерть не похожа на ветер. Он хлопает ещё одну рюмку. Стало быть, триггером может быть не только он один. На улице пахнет холодом, мёртвыми листьями, сонным городом. На улице отрезвляюще прохладно, но разум у Стрелецкого не то, чтобы в кашу. Просто слегка загустел. Он стоит у входа, мученически морщась. Рыжая певица из дверей выходит очень вовремя, когда Стрелецкого ломает пополам и гнёт. — Вам плохо? — она реагирует быстро, но близко не подходит, держится на расстоянии. На согнутой руке болтается шлем, пальцы теребят ключи. На безымянном правом блестит кольцо. — Перебрал, — Стрелецкий поднимает руку в успокаивающем жесте. Ветер в лицо швыряет ему комок из запахов, вызывая тошноту. Табачный дым, алкоголь, кожа, жареные каштаны, круто сваренный кофе. — Может, вам такси вызвать? — рыжая делает шаг навстречу, перебрасывает волосы в мелкую волну за спину. Стрелецкий от водки никогда не блевал и теперь тоже не собирается. В конце концов, он немного больше, чем просто перебрал. Артём Стрелецкий — стратег и тактик, шахматист, играющий людьми. Гроссмейстер. — Если вам не трудно, — он выпрямляется, делает попытку очаровательно улыбнуться, а получается на сотую долю пьяно. Рыжая едва тянет уголки губ — меньше, чем рассчитывалось, но круглее нуля. Она вынимает из куртки телефон, а Стрелецкий осматривает её внимательно, замечает напряжение, пусть и не так скоро, как на трезвую голову. Голубой отсвет на её лицо ложится резкой вспышкой. Никакой косметики и конопатая россыпь, а сама рыжая вся мешковатая, силуэта не угадать, выдаются только широкие бёдра. Казалось бы, всё кристально ясно, ответ на воде расходится кругами, можно сворачиваться. Но тут что-то не то. Стрелецкий ставит на свою внешность, опьянение и женскую слабость. А выпадает зеро. Рыжая просит адрес, Артём послушно его называет. — Не всё просадили? — она явно разбирается со способом оплаты и поднимает глаза. Зелёные, как по шаблону. Стрелецкий качает головой, подпирая собой стену. Где-то вдалеке трещат сверчки, беззаботно и умиротворённо, гул машин стихает, а ночное небо нависает над головой только что взбитой периной. — Вас есть кому встретить? Может, попросить водителя проводить вас до квартиры? — карман куртки рыжая застёгивает наглухо, ключей из рук не выпускает. Опасается, настораживается, а Стрелецкий молчит, прикрыв глаза, вынуждает её приблизиться, чтобы как минимум получить ответ на вопрос. Рыжая касается его плеча, требовательно, с призывом. Артём, будто очнувшись, опускает глаза вниз. — Простите, задремал, — ещё одна щепоть улыбки, так, чтобы лицо было доброжелательным, а в глазах не было никакой сальности. Так, чтобы рыжая расслабилась, не чувствуя угрозы. — Что вы говорили? Встретить? Да, у меня секретарь есть. Стрелецкий тянется за телефоном, пошатнувшись. Рыжая быстра, упирает ладонь ему в плечо и следит за движением руки. Телефон почти вылетает из его пьяных пальцев, но только почти. — Не поможете? — Стрелецкий смотрит искоса, уже протягивает ей телефон. Рыжая вздыхает и поджимает губы. Она наощупь проверяет устойчивость Стрелецкого, забирает разблокированный телефон свободной рукой. — Матвей, — подсказывает он сверху. Кажется, уже трезвый. Кажется, с головной болью. У рыжей волос целое облако, они из-за спины всё ползут ей на грудь и лезут в лицо. Она решает позвонить, предпочитая речь письму. Матвей на том конце что-то жуёт и с грохотом вскакивает со стула, опрокидывая кусок торта на штаны, очевидно кивает и обходится без дурацких вопросов. Рыжая возвращает телефон, шорох шин ползущего автомобиля мешается со сверчками. — Дойдёте? — она свободную руку не опускает, страхует на всякий случай, но при всём желании от падения Стрелецкого никак не удержит. Артём идёт сам, без пьяных заваливаний и утрированных падений. Просто слегка шатается, в рамках дозволенного. — Спасибо, что не остались равнодушной, — говорит он, останавливаясь у задней двери. Добродушный великан, Стрелецкий смотрит на рыжую сверху вниз, с глаз на губы, спотыкаясь на крупе конопушек. — Это моя работа, — она расслабляется, размякает и оттаивает, и вот пальцы уже не так ошалело сжимают ключи. Артём щурится, голову наклоняет. — Счастливо доехать, — рыжая кивает и спешит попрощаться. Стрелецкий смотрит ей вслед, пережёвывая и катая на языке всё увиденное и услышанное. Водитель нетерпеливо вертится, бросает недовольное «едем или как», Артём прячется в тёплом чреве автомобиля, а мимо с рёвом проносится байк. Комета с рыжим хвостом.

***

Римма просыпается, потому что в квартире одуряюще пахнет свежей выпечкой. Олег наверняка принёс круассанов из булочной под окнами и уехал, пока трубы города не забило засорами пробок. На соседней подушке обнаруживается записка размашистым мужниным почерком — даром, что врач, хоть в каллиграфы иди. Внизу на кухонном столе — пышущий жаром синнабон в компании с пузатым круассаном и пухлой сырной булочкой. Римма улыбается, пока солнечная лужа моет ей босые ноги. Она цепляет сырную булку и падает за рояль, белый, полированный, главное сокровище в этой квартире. Зажав тёплое тесто зубами, она поднимает крышку, усаживается ровней, и опускает мокрую от солнца ногу на педаль. Пальцы легко и заученно пробегаются по клавишам. Есть время на прекрасное, пока не позвонит Катенька с проверкой, сползла ли Римма с кровати после вечера в баре. Римма сползает всегда, она же ответственная, совесть не позволит ей бросить очередного клиента в болоте. Сегодня из-под пальцев вылетает что-то меланхоличное, грустное, так вразрез с солнечным потопом в квартире и в городе. Жуя булку, Римма умудряется перебиваться одной рукой, не сбиваясь, покачивается в такт с закрытыми глазами. И тут звонит Катенька. Римма вздыхает. — Рим Леонидовна! — за Катенькой будто бы гонятся, если сказать она всё не успеет, то разорвут. — Я за неё, — Римма думает, что съесть следующим, до кофе. — У вас тут новый клиент образовался, — Катенька шуршит страницами ежедневника, сама ещё не до конца проснувшись. — Клиенты тебе не опухоль, — Римма решает сначала сходить в душ, а потом грешить чревоугодием. — Мне-то, может быть, и нет, — Катенька клацает зубами. Римма всё время повторяет — её Анимус слишком разросся, нужно редуцировать до законной половины, чтобы Анима законные права на территорию вернула. — В общем, он позвонил утром и поставил перед фактом, даже слушать не стал, что вы под завязку. Римма жмёт плечами: она, в общем и целом, совсем не под завязку. До горлышка ещё можно подлить, но тогда для пробки места не останется, а без пробки — выдохнется. — Во сколько назначил? — Римма бросает растянутую футболку на кафель и лезет в холодную ванную. — Через два часа, — Катенька прихлёбывает и хлопает ежедневником. — По-божески. После душа Римма варит кофе и жуёт синнабон. Растопить сахар до карамели, влить воды, всыпать три чайные ложки свежемолотого, кинуть апельсиновой цедры и натереть имбиря — ритуал для дней через плетень, когда внутри светит чёрная луна, а снаружи всё плещется в солнце. Кофе Римма всегда пьёт голым, в знак почтения и уважения. Конфетами и пирожными такой напиток не оскверняют. Утренняя карта на день обещает новое знакомство с неявными, размытыми последствиями. Римма прячет лицо в ворох волос. Настроение сегодня чеховское: то ли чаю выпить, то ли повеситься. Не помогли ни булки, ни музыка, ни богоподобный кофе. Значит, веселить её будет Катенька. И Катенька веселит. Рассказывает какую-то несуразицу, громко смеётся и успевает отвечать на сообщения в электронной почте. Римма сидит на краю стола, болтает ногой в лаковой туфле и цедит вторую кружку кофе в ожидании нового клиента, щедро отсыпая ему форы ещё минут в десять. Но лифт выплёвывает его через пять и три длинных глотка. В офисе появляется вчерашний перебравший, сегодня свежий, даже в рубашке. Стрелецкий в Римму глазами впивается с первым шагом. Косметики по-прежнему нет, но сегодня есть шёлковая майка, строгие брюки, каблук и собранные в большой узел волосы. — Надеюсь, вы не сталкер, — Римма не зажимается, ведь за спиной есть Катенька. Катенька громоподобная, не ведает, что такое кротость и тишина. И Римма улыбается, игриво качнув ногой. Лаковый отблеск мечется молнией. — Я ваш клиент, Артём Стрелецкий, — он улыбается в ответ, учтиво, вежливо, так непривычно. Римма слезает со стола, ищет в нём признаки волнения и не находит. Ни одного. Но улыбается, потому что Катенька сегодня молодец. — Прошу вас, проходите в кабинет. Куртку можете повесить, справа вешалка. Чай, кофе? — Римма рукой указывает направление, сразу становится выверенной, по лекалам сделанной. Хирург человеческих душ, отрежет или пришьёт крылья с противопоказаниями и без. — Кофе чёрный, без сахара, — Стрелецкий любезен. Катенька после сеанса скажет — обворожительный. — Располагайтесь, как вам будет удобно, я скоро подойду, — Римма кивает, а на мягких щеках появляются ямочки. Рассыпанное солнцем конфетти на её лице слегка мнётся. Стрелецкий скрывается в кабинете, а Катенька ждёт, когда Римма повернётся к ней, и одними губами шепчет вопросительное «сталкер?». Римма машет рукой, мол, ерунда, и отпив ещё немного кофе, идёт по следам Стрелецкого. Артём садится спиной к двери, ногу закидывает на ногу, пальцы щёлкают в замке. Он с любопытством рассматривает корешки книг на полке справа, мысленно ставит галочку, воображая примерный ход беседы и методы, которые к нему применит Римма. Очевидно, теперь придётся сублимировать через творчество, а не через людей. Римма мягко прикрывает за собой дверь. Каблуки утопают в ворсистом ковре, прежде чем сесть напротив, она набрасывает на голые покатые плечи рабочее пончо. Стрелецкий едва заметно усмехается: психотерапевт ему попался с комплексами. Римма, наконец, опускается в кресло, ноги не скрещивает, на подлокотнике устраивает блокнот чистым листом к потолку и начинает стандартный разговор. Она спрашивает, впервые ли Стрелецкий обратился к психологу, знаком ли с методами её работы, рассказывает, чем они займутся сегодня и просит задать интересующие его вопросы. — Вы сторонница аналитической психологии? Я заметил у вас Юнга, — длинный палец Артёма угождает прямо в синий юнгианский корешок на средней полке. — Да, я придерживаюсь этого подхода. Вы знакомы с концепцией юнгианства? — В общих чертах, — Римма делает заметку: Стрелецкий говорит не столько языком, сколько телом, а руки его всегда бегут рядом со словом. — Скажите, а вы правда верите, что через сны и всякие сказочки можно помочь человеку избавиться, например, от тяги к самоповреждению? Стрелецкий подаётся вперёд. Хищно, с блеском в глазах, нездоровым любопытством. Римма держит взгляд, ни один мускул на лице не дёргается, а солнечное конфетти лежит на носу и щеках прикленное. В кабинет неслышно входит Катенька, ставит дымящуюся кружку на столик рядом с клиентским креслом и так же бесшумно исчезает. Удивительно для своей комплекции тяжёлоатлетки. — Правда верю. Но если мои методы кажутся вам неподходящими, мы будем вынуждены прекратить работу. — Нет-нет, продолжайте, — Стрелецкий машет руками, откидывается на спинку кресла и хватается за горячую кружку. Кофе внутри вязкий, гуталиновый. Такой, какой он любит, а Матвей варить ещё не научился. — Всегда было интересно, что можно так долго обсуждать на сессиях. Стрелецкий обжигает язык. Римма ставит заметку: он даже не морщится. — У вас ещё есть ко мне вопросы, Артём? — Римма смотрит искоса, из-под наклона головы, только что оторвавшись от блокнота. — Нет, — Стрелецкий дует, по кофе расходятся круги, разбиваются о стенки кружки, а потом собираются в дугу вновь. — Тогда начнём с ассоциативного теста, не против? — Артём качает головой, и Римма объясняет правила: она читает длинный список слов, а Стрелецкий на каждую должен выдать мгновенную ассоциацию. Когда список закончится, Римма идёт по второму кругу, а Стрелецкий воспроизводит первичные ответы. Во всём этом Римму интересует лишь нарушение реакции, следом из которой она вытянет и болезненную обострённость чувств по отношению к чему-либо. Стрелецкий может объяснить весь этот процесс гораздо проще — Римма просто ищет его триггеры. Стрелецкий держит равнение на середину и честно отвечает, пытаясь себя-психолога отключить. Он, само собой, здесь совсем не за этим, хотя, по-хорошему, каждому психологу нужен свой за спиной, пока уроборос, в конце концов, хвост собственный не сожрёт. Но Стрелецкий даже втягивается. У Риммы добрые глаза, тащат в ассоциацию с детством: мягкая трава, солнечное лето и семья, абсолютно целая и счастливая. Стрелецкий делает два больших глотка — главное, не выпасть в перенос. Но главней — перестать думать, анализировать, соотносить. Надо отдать Римме вожжи, хотя бы на полчаса, чтобы просто допить кофе и закончить тест-простыню. Римма все триггеры Стрелецкого берёт в кружок, ставит сверху галки. Артём из этих пластин сковал себе кольчугу и теперь довольный ходит по полю боя, дырявит доспехи другим. У него проблемы с отцом, бывшей женой, самим собой. Набор не то чтобы эксклюзивный. Вполне стандартный, лишь звенья цепи переставлены. — Нам нужно сформулировать запрос, Артём, — Римма выключает секундомер, откладывает телефон и, бегло просмотрев записи, поднимает глаза на Стрелецкого. Он не отстаёт от спинки кресла, сидит, пришитый, склоняет голову на бок, смотрит на Римму задумчиво, с интересом. — А давайте попробуем так, без запроса, — предлагает он. — В таком случае терапия может затянуться. Вы готовы к этому? — Я ведь всегда могу прийти на последнюю сессию для подведения результатов. Да и с запросом дело быстро вряд ли бы пошло — при аналитическом подходе нельзя составить чёткий алгоритм терапии. Увы, Римма Леонидовна, — Стрелецкий вскидывает руки и жмёт плечами. — Я могу считать этот ответ утвердительным? — Можете, конечно. Сформируем запрос в процессе, вы ведь так уже делали? — Делала. В таком случае, до следующей сессии я попрошу вас фиксировать все ваши сны. Можете отправлять мне сообщение прямо с утра, пока помните, можете принести записи на сеанс. — А сказки читать будем? — Стрелецкий щурится, приподнимается, опираясь на подлокотники. Римма спокойна, как в безветрие. — Если обращение к сказкам будет необходимо, мы обязательно попробуем сказкотерапию. — Класс, — Артём поднимается, — тогда, до следующей недели. Только подберите сказку поинтереснее, с интригой. Люблю острые сюжеты. — Обязательно, — Римма улыбается, недостаточно щедро, но достаточно скупо. Стрелецкий тянет губы слишком резко, щёки его покрывает рябь. Римма поднимается следом, чтобы его проводить. У лифта Артём ей машет, Катеньке кивает и пропадает в стальных челюстях. Римма опускается на угол секретарского стола. — Ты веришь в случайности, Кать? — В случайности? — Катенька не отрывается от монитора. — Случайности не случаются случайно, Рим Леонидовна. Это вот я знаю. Так почему он сталкер-то? — Да вчера я его в баре встретила, где пою. Вызвала ему такси, сам он был почти в дрова. А сегодня вот явился. Совпадение? — Не думаю, — Катенька отвечает на автомате, монотонно стучит по клавишам и тянется к органайзеру, — может, он с вами закрутить хочет? — Я кольцо, по-твоему, зачем ношу? — Тоже мне, Рим Леонидовна, — Катенька фыркает, — в наше время кольцами никого не напугаешь. Только браслетами. И то — не всех.

***

Римма пьёт кофе и ест булки даже по вечерам. Вечерний кофе обязательно горький, с имбирём и кардамоном, такой, что язык лепится к нёбу, а эмаль зубная морщится. — Рим, — Олег выползает из душа и вкусно пахнет чем-то мужским. Римма была бы не против, даже если бы муж пах чем-то традиционно женским. В конце концов, ваниль ей нравится в любом виде. — Мельбурн, — Римма отпивает горячую ароматную смолу, съезжает по столу в бок, упирая руку в висок. Олег за спиной вздыхает. Жена его вся паззлом из вредных привычек выложена. И он, вроде бы, не грешил. Ну, разве что в прошлой жизни. Наверное сжёг на костре такую же рыжую ведьму. — Города забыл? — Римма стучит по клавишам ноутбука. — Ты ужасно питаешься, — Олег оставляет полотенце мокнуть на шее и забирает со стола тарелку с мучным. Римма протестующе впивается зубами в булку со шпинатом в руках, но муж забирает из пальцев и её. — Я бы даже сказала беспорядочно, — бубнит она с полным ртом и утыкается обратно в экран. Всем давно известно, что любопытство сгубило кошку. Но никто так точно и не высчитал, сколько оно сгубило людей. Теперь оно губит Римму, грызет, подтачивая, зубастым червяком. Мутантом из зоны отчуждения. Олег гремит тарелками, стучит ножом, говорит, а Стрелецкий однажды довёл клиента, а теперь, пройдя через царство тёмное, вернулся опять на свет. Только вот, братья клеветниками оказались, родительский дом чужд, а невеста обещана другому. Артём наверняка не подозревает, что в зеркале может увидеть Ивана-царевича, того самого, что во всех сказках со злом бьётся. А Римма теперь знает. — Какая по счёту? — кружка с кофе со стола пропадает, а там ещё не видно было середины. Вместо неё возникает миска с овощным салатом. — Третья с конца, — Римма принимает человеческую позу, — вилку забыл. Олег суёт ей в пальцы прибор, остаётся стоять сзади, забирает рыжие волосы жены за спину, прочёсывает пятернёй и неспеша плетёт косу, пока Римма хрустит зеленью, блестящей от льняного масла. — Что за мужик? — он наклоняется ближе, считывая с экрана схождение Стрелецкого в ад. — Психолог, доведший клиента до самоубийства. — А такое бывает? — Бывает. Человеческая психика — не фунт изюма. Тронешь — зазвенит, а где тонко — порвётся. Поэтому психологом можно быть только от большого человеколюбия. — Врачом тоже. — Врачом тоже, — Римма соглашается, накалывает на вилку последний кубик мягкого сыра и поднимается, — после порядочного ужина положен беспорядочный десерт? — Положен, — Олег подставляет щёку под поцелуй лоснящихся губ и падает на тёплый стул вместо жены, пока она моет тарелку и занимается чаем. — Зачем ты вообще про него читаешь? — Наткнулась, — Римма жмёт плечами и подставляет руку с обручальным под горячую струю воды. У Стрелецкого наверняка ещё и ПТСР после тюрьмы, а у ноги звенит пустая консервная банка, привязанная обществом — как зазвенит, помни, что натворил, и хлебай свою вину вместо щей. — Рим, — Олег беспокоится, обычно стальной голос дребезжит. Римма вопросительно мычит. — Дети в Африке без воды умирают. Римма выключает воду, прячет руки в кухонное полотенце. — Может, посмотрим какую-нибудь ерунду, а то день был через плетень. У Олега влажно блестят шоколадные кудри, а карие глаза сахарятся гречичным мёдом. Римме искренне жаль, что всё складывается так. Рельсы, хорошо уложенные, теперь вдруг гнутся и мрут в коррозии. Поезд из стороны в сторону кидает. Пошла такая раскачка, какой мир ещё не видал. — У нас остался сезон «Друзей», — Олег принимает от жены чай с бергамотом. Римма согласно кивает, пальцы на секунду замирают на ребре ноутбука. Стрелецкий с экрана режет ей горло скулами, а на утро присылает сонное голосовое, где говорит, что снилось ему дурманное лето, но малодушно забывает добавить — в этом виновата она.