Третий Рим

Каждое следующее утро для Риммы начинается с голосового сообщения от Стрелецкого. Он присылает свои сны невпопад, то рано, то поздно, но это совершенно ничего не значит — утро у Риммы начинается с его голоса. Она устраивается с ручкой у блокнота, бесшумно хлебает кофе и слушает, сны его переводит в чернильные завитки, группирует по образу и подобию, окружает стрелками, хватает в скобки, анализирует. У Стрелецкого наворочено, друг на друга наслоено, слеплено, переплетено. Впрочем, сейчас куда ни ткни, везде клубки да мотки, раскручивать не хватит рук. Стрелецкий хватается за телефон, даже если глаза открыть с первого раза не удаётся. Наощупь находит мессенджер, зевает и путано бормочет, сонно и хрипло. Иногда вспоминает детали посреди дня и шлёт приписку. С тех пор, как матери не стало, всем плевать, что ему снится. С тех пор, как он вырос, плевать стало самому себе. В конце концов, это не его метод. Рубить и резать — вот, к чему он привык. И никакой методики, терпения и занудства. Быстро, как вниз по горной реке. Легко, как спуск в ад. Матвей на входе каждый раз замирает, а кружка с кофе жжёт пальцы. Шеф машет рукой, «это для дела, дай сюда кофе, исчезни». Для какого дела, Матвей не знает. Только кивает кудрявой головой, отдаёт кружку красивым шефским пальцам и уходит собирать раскладушку. На второй сессии за окном гремит, а стёкла текут и мажутся. Мираж в пустыне, глаза режет. Римма прячет подбородок в горло свитера. Катенька убежала к болеющему сыну, путано и тысячекратно извиняясь. Римма сидит за виолончелью, прижав босые стопы к полу. До Стрелецкого ещё полчаса, а суматошный день уже простреливает ей позвоночник. У Риммы по инструменту на каждую недвижимость. Приверженность к аналитической психологии обязывает. Виолончель ей нравится. Гладкая, фигуристая, с глубоким нутром. Музыка искалеченных душ. Стрелецкий, вымокший до нитки, скользкий и продрогший не сразу понимает, откуда слышится музыка. Он быстро проводит ладонью по ёжику волос, стряхивает дождь с куртки и вслушивается, медленно приближаясь к источнику звука. Виолончель плачет за дверью кабинета Риммы. На слух красиво. На вид тоже. Римма снова бесформенная, но за виолончелью этого не видно. Она вместе с музыкой сливается и оказывается везде. В кабинете, за окном, у Артёма между пальцев и рёбер. — А вы точно психолог? — избито и вкрадчиво, Стрелецкий стоит в разинутом проходе и прислоняется к косяку. Римма распахивает глаза. Рука со смычком даже не дёргается, только плавно опускается вниз, избегая неосторожного касания струн. Язык спотыкается о сомкнутые зубы: бросить «а вы?» непозволительно. — Только на бумаге, — Римма поднимается, тянет привычно тяжёлый инструмент за собой. — Проходите, Артём. Замёрзли? Кофе? — Замёрз. Кофе, — Стрелецкий скидывает куртку на вешалку. Римма прячет виолончель в шкаф и вытягивает оттуда клетчатый плед. — Держите. Переключитесь с улицы, а я пока сварю кофе. Стрелецкий принимает плед, увлеченно наблюдая за тем, как Римма втискивает ступни в наверняка узкие туфли. — Можете пока почитать что-нибудь, — предлагает она, кивая на внушительный книжный шкаф, коротко улыбается. — А потом вы посмотрите на обложку и скажете, что у меня пограничное расстройство личности, — Стрелецкий смотрит из-за ставшего клетчатым плеча. — А у вас оно есть? — Римма становится зеркалом, но смотрит из-за копны волос. Необъятное поле ржавых цветов. Стрелецкий усмехается. Может быть, даже нагло. Римма уходит, а стук каблуков будто бы мелодичный. Стрелецкий, по-домашнему завернувшись в плед, принимается за книжный шкаф. Глаза разбегаются. Сказки, мифы, легенды, психоанализ, история, искусство. И всё это будто бы есть в человеке, и будто бы всё человеческое, внутреннее, есть в этом шкафу. Артём изучает корешки пальцами в оплетье вен. Гладкие, шершавые, толстые, тонкие, с белыми полосами загибов. Он спотыкается на русских народных сказках. Книга большая, канонно красная, с великолепными иллюстрациями снаружи и внутри. Стрелецкий просто листает, меряет шагами ковёр, останавливается на первой попавшейся сказке и падает в кресло. В конце концов, время коротать как-то нужно. Римма ставит на столик дымящийся кофе и заглядывает Артёму через плечо, когда стрелец по указу царя уже восходит на корабль. — «Пойди туда, не знаю куда»? — она отпивает свой кофе и облизывает горячие губы. — И о чём она с архетипической точки зрения? — Стрелецкий задирает голову. Мягкий приглушённый свет сглаживает болезненную худобу его лица. Под истончившейся кожей каждый мускул филигранно вырисован, а на щеке виден кратер от ветряной оспы. У Риммы такой же зияет на лбу. — Вы хорошо осведомлены, — Римма вскидывает брови и идёт к своему креслу. Стрелецкий мраморные пальцы торопится приложить к теплой керамике кружки, делает горячий глоток. — Почти все сказки одинаковы по своей структуре, — Римма закидывает ногу на ногу, сцепляет руки в замке перед животом. Стрелецкий смотрит в зеркало. — Герой выходит из-под родительской опеки, где аккумулировал знания о мире и учился его любить. Дальше он выбирает свой путь, принимая первое самостоятельное решение. Потом проходит проверку на доброе сердце, обзаводится новыми знакомыми и друзьями. Герой неосознанно или сознательно решает три задачи: принятие себя, своего пути и ответственности за свой выбор. Позднее ему предстоит борьба с явным, персонифицированным злом, а после — со злом скрытым. Тут ему пригодятся друзья из прошлого этапа. Если, конечно, проверка на доброе сердце была пройдена. После победы героя ждёт возвращение домой, где его никто не ждёт, считают предателем или мёртвым, а невеста выходит замуж за другого. Тут ему пригождаются новые знания и опыт. В конечном итоге, герой отыскивает свою Самость и становится цельным. Если рассматривать вашу сказку, то различий немного. Изначально слабый Анимус встречает Аниму, они сочетаются браком, но царь, как ослабленное коллективное сознание жаждет эту самую горлицу, творческую силу, чтобы омолодиться. Поэтому отсылает стрельца куда подальше. Герой отправляется в неизведанное, получает новые знания и опыт, возвращается, побеждает царя. Это если коротко. Сказка заканчивается, когда герой обретает гармонию. Но наша жизнь продолжается, поэтому мы каждый раз проходим через этот цикл. У Стрелецкого внутри что-то трескается. Трещина ползёт с хрустом, почти радостным, а в показавшейся бездне слышит голос тысячи бурь. Артём всё пытался замазать разлом штукатуркой, залить цементом, но проще было бы стену эту снести, вот только была она несущей. Римма видит, как лицо его, смявшись, становится каменным, мгновенно застывает со всеми сгибами и заломами. Она протягивает руку и мягко забирает книгу. — Что вас так взволновало? Стрелецкий где-то в толще воды. Мимо проплывает необъятный кит, а наверху темнеет пятно нефтяного танкера. Артём глохнет, лёгкие жжёт от нехватки воздуха. Если рассматривать отца, как коллективное сознание, самым точным образом одряхлевшее, то всё, может быть и сойдётся. Если на тюрьму посмотреть, как на неизведанное, самые тёмные глубины, то ему, стало быть, ещё надо встретиться со злом скрытым. Если верить Римме, после этого Анима вернётся. Если Римме верить. Стрелецкий вздрагивает. Взгляд становится осмысленным, лицо смягчается. Он отпивает кофе, хватается за кружку двумя пальцами. Салатовая, как и в прошлый раз. — Артём? Стрелецкому удаётся сфокусироваться на лице Риммы. Чтобы не перекинуться за борт, он фиксируется на её конопушках. — А если герой на полпути, скажем, убил кого-то? Или оклеветали его там же? — Артём смотрит пристально. — Тогда испытание на доброе сердце провалено? Персонифицированное зло победило? Коллективное сознание взяло верх? Соединения с Анимой откладывается до никогда? Римму на мгновение сносит его напором. Но она возвращает себе невозмутимость, только туфли вот сегодня ужасно натирают, потому что ноги опухли перед чёртовыми днями календаря. — Разуйтесь, Римма Леонидовна. Я же вижу, как вам неудобно. Какой может быть психоанализ, когда ноги отваливаются? Правильно, хреновый. Римма взгляд от острых носов быстро переводит на Стрелецкого. Неудобно ей не только из-за туфель. Не с т о л ь к о. И Римма разувается. Стрелецкий на ступни её не смотрит. Он не Тарантино, обходится без фетиша на ноги. — Это можно считать началом испытания. Ведь так герой познает, кто из его друзей по-настоящему предан ему. Значит, в борьбе со злом он может обратиться за помощью к ним. — А что насчёт убийства? — Как правило, в сказках в середине пути убийств нет. Но мы ведь рассматриваем сказку в сопряжении с жизнью. Убийство можно по-разному трактовать. Один из вариантов — спуск в тёмное царство, где герою предстоит заточение и принятие своей Тени, чтобы выбраться к свету. Только обитатели тёмного царства знают, как из него выйти. Второй вариант можно связать с архетипом Зверя, изгнанного в Тень — место, куда мы прячем всё, что нам неприятно. В каждом из нас есть животное начало, с которым нужно примириться, но не пытаться приручить. Если Зверя не кормить по расписанию и держать на цепи, рано или поздно он сорвётся. — Выходит отличное оправдание любому убийству, а, Римма Леонидовна? — А вы здесь за оправданием? Стрелецкого тянет вниз, туда, в тысячегласую темень. Ему кажется, Римма всё знает, и это неудивительно. Отец постарался, раструбил на весь мир, отдал своё лицо и язык глянцевым изданиям. Дело было громким, грех было не знать. Особенно коллегам. Артём оставляет кружку, руки в замке кладёт на колено. Римма ждёт, отдаёт ему всё время мира, чтобы он нашёл ответ. Не правильный, но искренний. — За оправданием ходят в другое место. — Тогда давайте вернёмся к тому, с чем вы пришли в это. Расскажите о своих отношениях с отцом. Римма опускает детство. Римме оно ни к чему. Его в списке триггеров Стрелецкого не значится. Артём думает. Расцепляет руки, вонзает пальцы в висок. Сейчас он вскроется, а завтра всё закончится. Швы никто не наложит, пластырем не заклеет, а гнить начнёт. И так до ампутации. Стрелецкий двигает по доске фигуры, горизонталь, вертикаль, диагональ, считает, где будет пат, а где мат. Римма ждёт, подбирает ноги под себя, но эскулапом быть не перестаёт. Только глаза всё такие же летние, внесезонные. Такими глазами никого не вскроешь, наизнанку не вывернешь. Такими глазами только лечить да выхаживать. Стрелецкий начинает с чего-то безобидного. С отцовского безразличия, зацикленности на себе, погружённости в профессию. Артём обходит стороной мать, оставляет её в Тени не потому, что неприятно, а потому, что видеть её и знать всем подряд необязательно. А там ей будет комфортнее. Стрелецкий вскользь касается сестры, обозначая позицию старшего брата как один из вариантов обделённости, и в конце концов доходит до середины, с клеветой и кровью. Вселенское время кончается, из рук выскальзывает и просачивается в бытие, обретая форму и способ существования. Римма плетёт первый ряд. Петли ровные, одна к одной. Рубашка из крапивы будет жечь, но только она и спасёт. — На сегодня всё, Артём. Спасибо, — Римма ему ободряюще улыбается. Стрелецкий, будто очнувшись, кивает. — Я могу взять книгу? — спрашивает он, неожиданно даже для самого себя. Может быть, смерть всё-таки есть и в середине пути. Может быть, середины у пути нет вообще. Как узнать, где эта середина, если не знаешь, где конец? Может, он и есть середина? — Конечно. Только слишком не рефлексируйте, — Римма втискивает ступни в остывшие туфли, а потом протягивает Артёму сказки. — Зачем носите, если неудобно? — Стрелецкий поднимается, стягивает плед с плеч и сворачивает его. Аккуратно, почти ровно. — Раз в месяц у женщины становится неудобным всё. Даже мир, — Римма с благодарностью принимает плед и возвращает его на родную полку. — Подождёте? Выйдем вместе. Стрелецкий соглашается и даже учтиво помогает Римме надеть пальто. Книгу он прячет под мышкой, у лифта ждёт, когда ключ повернётся в последний раз, а внутри железной коробки смотрит на Римму, сползая по стене. — Как вы меня нашли? — вдруг спрашивает она. Сейчас расслабленная, уставшая, хотя в коробке лифта не безопаснее, чем вчера на тёмной улице. — Вы забыли, в какую эпоху мы живём, Римма Леонидовна, — Артём усмехается, вместо «как» слышит имплицитное «зачем», — Интернет знает про нас всё. — Если это такой способ знакомства, — Римма не успевает, слова толпятся на языке недовольной сворой. — То ничего не получится, потому что вы замужем, — заканчивает Стрелецкий, мотая головой на каждом слове. Лифт звенит, двери разъезжаются. Артём подбирается, пропускает Римму вперёд. Олег уже вертится в фойе. — А муж у вас волшебник? — Стрелецкий шепчет в голову, в яркий цветок физалиса, слегка наклонившись. — Хирург. Скальпелем владеет в совершенстве. Олег, оторвавшись от телефона, поднимает глаза. Он подставляет щёку губам жены. — Нам можно знакомиться или это против правил? — шепчет Олег Римме на ухо. Стрелецкий замечает, как прекрасно он держит лицо. Даже кадык волнительно не дёргается. — До встречи, Артём. Не забывайте про сны, — Римма сдержанно кивает, Олег вздыхает, не получив прямого ответа. Стрелецкий смотрит на Римму с мужем поочерёдно, вскользь щурится. — До встречи, Римма Леонидовна, — он уходит, Римме снова машет, а Олегу отстранённо кивает. Олег на жену смотрит выразительно, мол, неужели тот самый. Римма машет рукой. Говорить о клиентах запрещено даже глазами.