Третий Рим

Стрелецкому новая рубашка режет подмышечные впадины. Стрелецкому новая рубашка крапивными укусами жжёт кожу. Он весь вертится и чешется, но Римма говорит носить. Римма говорит, с подавленной агрессией тоже нужно работать. Римма говорит перестать бегать в потоке машин, адреналин можно добыть кое-где ещё. Она однажды это просто своими глазами видит, как оглохший от чувств Стрелецкий несётся машинному движению наперерез. Римма с большими глазами от ужаса говорит таксисту тормозить и ждать. Стрелецкий стоит на тротуаре и дышит. Музыка в уши долбит, а перепонки всё никак не лопнут. Колючая проволока в желудке туже крутится, кислоте не поддаётся, даже коррозии избегает. Римма перед глазами возникает неожиданно. Стрелецкий веснушки с её лица в ладонь сгребает и пальцами пересчитывает, каждую подушечкой откладывая, пока сердце рёбра ломает, царапается, увечится. Стрелецкий ждёт нотаций, но Римма ожиданий не оправдывает. Римма не говоря ни слова его обнимает, потому что у Стрелецкого даже места для пробки нет. Полный, за края плещется, а отпить никто не может, слишком выдержанный, терпкий, сразу во рту вяжет. Римма тянет его за собой в такси, куда везти не знает, а Стрелецкий тянет ей второй наушник. Легче, чем говорить. Глубже, чем анализировать. Римма слышит ту самую песню, что Артём пел тогда в баре. Римма бусину слезы торопится раскатать в пальцах, но Стрелецкий, скосив глаза, всё равно замечает. На терапии Римма записывается в лицедеи. Она становится то отцом Стрелецкого, то его бывшей женой. Один раз приходится быть его матерью. Стрелецкий думает о «Зеркале» Тарковского. Хорошо, что лицо у матери по-прежнему собственное, не Дашино, не Риммино, не чьё-то ещё. Представлять на месте Риммы Дашу легко. Стоит только не смотреть в глаза, а видеть рыжую крупу, воскрешать в голове её голос, плюющий ему прямо в лицо его ненужность в Дашиной жизни. Артём злится, искренне не понимает, почему желание помогать людям по собственному алгоритму так влияет на его окружение. Артём говорит Даше с Риммиными травными глазами, что она на многое не имеет право, например, врать ему про сына и наоборот. Артём говорит Даше, что он, может быть, и придурок последней формации, но точно не помешанный и больной. После терапии Стрелецкий записывается на бокс, чтобы получать по всем правилам и отдавать без оправданий и письменных разрешений. После бокса Стрелецкий однажды приходит к Римме. Римма не спрашивает, как он достал адрес. Римма стирает следы туши со щёк. Римма недавно подала на развод. Римма теперь привыкает жить одна. По волосам больше никто не гладит, пятый за день кофе не выливает, про сны с утра не спрашивает. Олег уезжает в Ригу к брату, чтобы оправиться. Римма советует терапию и записывается на неё сама. Римма смотрит на измотанного Стрелецкого, шмыгает носом, забирает из его увечных рук спортивную сумку, расстёгивает куртку, помогает снять. Римма шаркает тапочками, говорит принять душ, предлагает банку мороженого в углеводное окно. Стрелецкий непринципиально моется её ванильным гелем для душа, пока Римма его форму закидывает в стиралку. Она думает, что если Стрелецкий ещё хоть раз безопасное пространство расширит до её квартиры, придётся сворачиваться. Иначе под откос полетит всё. Римма думает, это в с ё туда летит прямо сейчас, когда завёрнутый в полотенце Стрелецкий сидит на её стуле, ковыряется ложкой в шоколадном мороженом и просит кофе. Но прежде всего, зовёт Римму к себе и большими пальцами стирает чернильные следы слёз, что Римма по щекам просто размазала. Пока варится кофе, Римма ковыряется в своём шкафу. Римма теперь не такая полная, какой была. Олега нет, стало быть, завтрак теперь — кофе да рояль. Римма находит свободные пижамные штаны и растянутую футболку со стёршимся логотипом. Стрелецкому всё равно, что носить. Штаны ему коротки, а футболка приходится впору. Римма впервые за вечер улыбается. Римма впервые в жизни упускает кофе. Когда ночь разворачивает саван, Римма впадает в ступор. Видеть в постели кого-то, кроме Олега, как минимум странно. Стрелецкий, конечно же, может поспать на диване, он вообще в быту неприхотлив. Но Римма спать одна больше не может, перманентно мёрзнет бок, одеяло будто вечно сползает. Стрелецкий вообще не уверен, что это хорошая идея, но усталость у него в костях такая древняя, что вместо кости скоро только она и будет. Ночевать иногда у Леры, конечно, хорошо, и кровать намного удобнее раскладушки, но хочется чего-то другого. Римма, закрыв глаза, с разбегу летит в омут. Римма честно во всём сознаётся, но ради приличия предлагает альтернативу. Стрелецкий аналогом быть не то чтобы хочет, но разве не все мы аналоги кому-то. Стрелецкий ложится справа, Римма на ночь заплетает косу, чтобы волосы ему в лицо не лезли. Римма засыпает быстро, в клубок сворачивается и тихо сопит. Артём долго смотрит на её лицо, рефлексирует и анализирует. Артём на тридцатой веснушке засыпает сам. Стрелецкий даёт себе слово не заходить дальше кабинета, не вылезать за рамки терапии, но у него самого понятие терапии рамками не ограничивается. Римма варит вкусный кофе, лучший из того, что он когда-то пил. Римма готовит завтрак, и пока Стрелецкий ест, играет на рояле что-то неузнаваемое, наверняка современное или собственного сочинения. Римма мягкая до щекотки в груди, сноп искр, охапка кучевых облаков, солнечное сплетение. Стрелецкий себе клянётся, что ни ближе, ни дальше, только так, на месте, пьёт кофе и не хочет возвращаться в офис. Римма, пальцами по клавишам шагая, думает, что колесо у телеги её отвалилось совсем, и теперь она завязнет в грязи, не вытолкнешь. А Стрелецкий заявляется к ней снова, сразу после Леры. Если трахаться в её постели он ещё может, то спать уже нет. Артёма хватает только на душ, натянуть штаны да свитер, вылететь на улицу, пока Лера разочарованными глазами хлещет ему спину твёрдой рукой палача. Римма оказывается пьяной. Она глупо хихикает, пока подружка Ольга забирается в сапоги и падает на пол, потому что гравитация — бессердечная сука. Они напиваются сладкого вермута, и Ольга решает тряхнуть стариной в клубе, чтоб наутро болело всё, даже желание жить. Стрелецкий хочет уйти, но Римма хватает его за рукав. Если бы не красное лицо, запах и глупый смех — Артём ничего бы не понял. Ольга с сапогами справляется, но шарфики путает, одной рукой в пальто выходит и целует Римму в горячую щёку через порог. Римма как-то грустнеет, когда дверь закрывается, но Стрелецкий знает, где у неё кофемолка, а где зёрна. Римма путается под ногами, убирает со стола, падает на стул и ждёт, а напившись кофе говорит, что у Стрелецкого совершенно музыкальные пальцы и пропадать таким грех. Стрелецкого хватает на собачий вальс. Римма, жидкостями наполненная под завязку, ставит рядом стул, берёт его кисть и разминает, рассказывает про кошачью лапку и учит ей бить. Стрелецкие пальцы в оплетьях вен мнутся в её руках пластилином, а кровь в набухших венах толчками бьёт у Риммы под касаниями. Стрелецкий в венах весь, мрамор в прожилках, панно в нитях, как Римма в сыпи веснушек. Римму надолго не хватает. Кофе сегодня не приживается, она хочет спать, горячая и растёкшаяся форму уже не держит. Стрелецкий её несёт наверх, кладёт на кровать, одеяло из-под забирает и накрывает, а сам ложится всё так же справа, чтобы на ночь вместо овец считать веснушки.

***

Первый снег на лету не тает. Первый снег засыпает ступени ЗАГСа и на дорогах устраивает пробки. Римма смотрит на носки своих сапог в белой трухе. В голове вертится обрывками Моральный Кодекс, первый по зимнему настроению. Семь лет назад Римма стояла на этом же месте, волновалась так, мир перед глазами плыл. Олег задерживался. Олег задерживается. Римма смотрит на правый безымянный палец. Там пусто. Там непривычно. Римма пустоту выхаживает. С пустотой нужно учиться жить, ведь в начале ничего не было, кроме пустоты. Пустоту в себе всегда нужно оставлять, чтобы помнить о первозданном, чтобы было, где прятаться, чтобы было, на что уповать. Пустота всегда больше. Пустота всегда есть. — Рим, — Олег за её спиной прячет обветренные щёки в крупной вязки шарф. — Мадрид, — Римма ему улыбается, печально, как старому другу после долгой разлуки. Олег позволяет себя обнять. — Похудела, — мычит в навороченный на шее платок, когда руки за спиной пока ещё жены сходятся. — Перестала по утрам есть булки, — Римма треплет его по волосам, стряхивает снеговую. — Значит, есть перестала совсем, — Олег поднимается на ступень выше, — тебе нужно упорядочить питание. — Я займусь этим вопросом. Пошли? — Пошли. В ЗАГСе их не особо хотят разводить. Хотя, положенный срок вышел и дальше только суд, предлагают подумать ещё. Римма отказывается. Олег тоже. Дорогу, что им двоим была предназначена, они прошли. Дальше сами. Дальше по другой. Тётка попадается вредная, новые штампы в паспортах ставит с явной неохотой, свидетельства выдаёт недовольно. Римма остаётся Беловой, имя, в конце концов. Олег не против. Олегу не жалко. Небо в декабре низкое, серый дирижабль над городом, из люка сыплет и сыплет, летит и не тает. — Ну, как ощущения? — Римма со своими определиться не может. У Риммы на рефлексию нет времени. — Непривычно, — делится Олег и показывает пустой палец с продавленной полосой. — Спасибо тебе за этот опыт, Олеж, — Римма сжимает его пальцы, вкладывает во вторую руку, — он был очень ценен для меня. Олег глаза опускает, затем поднимает снова. Олегу сегодня тяжело, кажется, что не сдюжит. Римма его руки выпускает, чтобы не жалить больнее. — Что дальше? — Олег ёжится. — Комиссия по Стрелецкому, — Римма натягивает перчатки. Кожа уже начинает трескаться. Олег морщится. — Я не об этом. Римма дёргает рукава, поднимает голову. — Продолжу заниматься терапией. А, может, постучусь в какой-нибудь оркестр. Не знаю. Как первый снег растает, так и буду думать. А ты? — Я решил переехать в Ригу. Кирилл обещал помочь с работой. — Это хорошо. Смена обстановки помогает. Они ещё с полминуты стоят молча. Декабрь ласково гладит их по щекам, первому снегу просит не верить, он всегда шарлатан и обманщик. У Риммы пиликает мессенджер. — Тебя подвезти? — Олег ждёт, что она полезет за телефоном, но Римма и без этого знает, у кого не хватает терпения. — Если тебе не трудно, — Римма меньше всего хочет, чтобы Олег страдал. Олег слишком долго был её частью, чтобы теперь ударяться в самоповреждение. Олег качает головой, на Римму смотрит насмешливо, снисходительно, как на ребёнка. — Держись, ступеньки зимой тебе не товарищи, — и Олег подаёт руку, потому что Римма вопреки всему со снегом не дружит, вечно падает и скользит. По радио обещают усиление снегопада к вечеру, а Москва торжественно клянётся под натиском непогоды выстоять. Римма тоскливо прикладывается к стеклу, когда по тому же радио следом идёт «Белый пепел». Телефон дребежжит без остановки. Стрелецкий нервничает. Римма его сообщения читает бегло, отвечает коротким «пробки» и вздыхает. — Я на метро, Олеж. Опаздываю, — она затягивает шарф плотнее, глядя в зеркало заднего вида. — Только под ноги смотри, Рим. Твой клиент-тире-психолог никуда не денется. — Мюнхен. Договорились, — Римма клюёт его в щеку и, собравшись с духом, вылетает из машины. Хорошо, что торчат рядом с тротуаром. Плохо, что торчат не совсем рядом с метро. Стрелецкий сидит в коридоре, круглом, как когда-то считалась земля, и ждёт. Римма опаздывает уже на двадцать минут, а совет уже близок к тому, чтобы мнение психотерапевта Беловой не учитывать. Но Римма не согласна. Римма любит, когда мнение её учитывается, особенно в делах е ё клиентов. Римме скользко. Снег застревает в рифлёной подошве, а в помещении естественно тает, создавая аварийную ситуацию. Римма не бежит, потому что времени вагон, а ноги всего две. — Нас не хотели разводить, а из-за снега пробки, — говорит она, появляясь в круглом коридоре, на ходу развязывая ремень пальто, но пальцы всё с узла соскальзывают из-за торопливости. Стрелецкий суёт Римме в руки телефон и хватается за узел сам. — Разводить не хотели, потому что брак это вам не игрушки, да, — Стрелецкий понимающе кивает, помогает Римме снять пальто. — Ага. Что на лице? — Римма суетливо поправляет мокрые пряди у лица. Стрелецкий поднимает два больших пальца вверх, перекидывая её пальто через руку. Римма набирает полную грудь воздуха, чтобы в нужный момент от пустоты не свистнуть, и дёргает дверь. — Добрый день, коллеги. Приношу свои извинения за опоздание — непогода, — Стрелецкий любит, когда Римма вся собирается и без своего рабочего пончо. У неё голос сразу меняется, становится зычным и вездесущим, а спина прямится, не согнёшь. Совет шуршит. Римма поднимается на трибуну, стук её каблука — стук судейского молотка. — Приступим? Артём смотрит на отца. Сегодня — без злобы. Сегодня — не как на врага. Стрелецкий-старший качает головой, боится, что сын ради дела окрутил собственного психотерапевта. — Если у Совета есть вопросы, то я с радостью на них отвечу, — предлагает Римма. Стрелецкий остаётся стоять у двери, чтобы угол обзора был шире. — Как вы оцениваете психологическое состояние Артёма Стрелецкого, Римма Леонидовна? — Римму здесь все знают. Имя, в конце концов. — Я предпочитаю воздерживаться от любого рода оценок, коллеги. Но если вы хотите знать, в состоянии ли Артём Стрелецкий вести практику, то мой ответ будет положительным. Конечно, после заключения у Артёма наблюдались посттравматические симптомы, но благодаря терапии мы смогли с ними справиться. — Не кажется ли вам, Римма Леонидовна, что другие свои проблемы Стрелецкий-младший решает через клиентов? — Кажется ли мне? Казаться может всё, что угодно, уважаемые коллеги. Я же так не считаю. Свои психологические травмы, а мы знаем, они есть у всех, Артём прорабатывает на терапии. Через клиентов Артём Стрелецкий решает только общечеловеческие проблемы, в том числе и собственные проблемы пациентов, — Римма готовилась. Римма выступала перед Катенькой и по лицу её понимала, где перегнула. — По-вашему, метод решения этих проблем допустим? Римма с ответом не торопится. Римма обводит Совет взглядом, а потом оборачивается к Стрелецкому. Артём ждёт. Артём знает, Римма скажет правду, она предупреждала. — Нет. Но это ничего не значит в контексте действенности его метода. Почему мы выделяем его отдельной категорией? Почему не рассматриваем по тем же параметрам гештальт-терапию? Или же юнгианский подход? — От гештальта ещё никто не умирал. — Уверены? Можете предоставить статистику? Да, Артём Стрелецкий возвращает пациента в активную стадию болезни. Но разве это не шанс всё переиграть, изменить реакцию на стресс? — Прошу прощения, но вы — психотерапевт Стрелецкого, а не его адвокат, Римма Леонидовна. — Вы просили моего мнения. Так вот оно. Мы все ходим вокруг да около, сомневаясь, можно ли доверять Артёму Стрелецкому людей. Мой муж, известный хирург Олег Белов, знал о том инциденте и доверился ему, потому что у него самого за столько лет практики тоже бывали летальные исходы. Вы рассматриваете случай, единственный, прошу заметить, когда провокативный метод дал сбой. А сколько вылеченных пациентов вы опросили? И опросили ли вообще? В ходе лечения я обратилась к сказкотерапии. Любимой сказкой Артём назвал «Белоснежку». Довольно странный выбор, не находите? Я долго анализировала заключённые в ней символы и архетипы, думала, Артём не может принять свою Тень, пока не застопорилась на конце. Слуга, нёсший гроб Белоснежки, споткнулся, гроб покачнулся, кусок отравленного яблока выскочил изо рта, и Белоснежка ожила. Вот тогда я поняла, что при потери себя последним средством спасения оказывается то самое потрясение, которое переворачивает человеские чувства и позволяет снова жить. Именно в это Артём Стрелецкий свято верит. Римма берёт паузу, чтобы каждый присутствующий осмыслил её слова. Стрелецкий думает, что как только они отсюда выйдут, он её поцелует. Разорвёт договор, пустит всё по наклонной и поцелует. — Почему мы, привыкшие думать, что психика человека не крепче рюмки, судим того, кто психику эту наделяет крепостью камня и остротой ножа? Если у Совета нет вопросов, то я закончила. Спасибо за внимание, коллеги. Римму молча отпускают. Римма представляет кривящуюся Катеньку. Римма сходит с трибуны и смотрит на Стрелецкого как-то обречённо, но он ей в противовес довольно улыбается. Стрелецкий, кажется, находит то самое другое. Стрелецкий, согласно Юнгу, встречает Аниму. — Перерыв пять минут, а после огласим решение. Римма забирает своё пальто, в коридоре падает на скамейку, спиной прислонившись к стене устало. Стрелецкий опускается рядом, удовлетворение с лица не сходит. — Немного пафосно, но зато в цель, — сообщает он. — Репетировала? — Катенька половину забраковала. Пришлось импровизировать. Как думаешь, поможет? Стрелецкий гримасничает и жмёт плечами. Римма измученно вздыхает. День снова через плетень, а кофе дома закончился. — Не могу здесь сидеть, пойду проветрюсь. Лучше скажешь мне потом всё сам, — Римма прячется в пальто, сжимает Стрелецкому руку и выходит на улицу. На радио не соврали. К вечеру снегопад и правда набирает силу. Небо темнеет, дирижабль опускается ниже. Римма стоит на крыльце и думает о сигаретах. Римма высовывает руку, ловит на рукав снежинки и рассматривает их огранку, чтобы не думать. Время растягивается нугой, халвой крошится, карамелью стынет. У Риммы от снежинок рябит в глазах. Стрелецкий из здания вырывается, Римму в охапку хватает и целует. Потому что сам себе пообещал. Потому что терапия уже давно закончилась. Римма на него большими глазами смотрит и губы облизывает. — Никаких проверок не будет, — говорит Стрелецкий, задыхаясь вовсе не от бега, — я спокойно могу вести приёмы дальше. Римма облегчённо улыбается, выдыхает и Стрелецкому на шею вешается, пока он горячо ей в ухо шепчет благодарности. — И, Римма Леонидовна, — Римма отстраняется, — терапию придётся закончить, — Стрелецкий наклоняется, снова её целует. Колючая проволока в желудке проходит последнюю стадию разложения. Колючая проволока в желудке наконец растворяется. — У меня клиент, я позвоню, — Стрелецкий оставляет след на конопатой щеке и сбегает по лестнице. Римма так и стоит на крыльце, наблюдая за снегопадом, прижимая пальцы к пульсирующим губам. — Римма Леонидовна, — Стрелецкий-старший расстроенным не кажется. Римма оборачивается. У неё в голове шумит вихрь, его она слышит плохо. — Мы можем поговорить? — Пойдёмте пить кофе, Александр Андреевич, и я вам расскажу, почему всё так и не иначе, — Римма улыбается, пока в ушах свистит ветер. Отец Стрелецкого долго примеряется. — Давайте руку, тут скользко.

***

Римма едет в лифте и вертит в руках конверт, где витевато выведено «Белова». У Риммы чешутся руки, но она стоически терпит. В коридоре на этаже у неё кружится голова. В офис Артёма она почти вваливается. — Матюш, воды, — Римма падает на стул, отдуваясь. — Привет, кстати. — Здравствуйте, Римма Леонидовна, — Матвей тянет Римме воду, беспокойно заглядывая в глаза. — Вам плохо? Скорую? Может, окно открыть? — Не суетись, сейчас пройдёт, — Римма осушает стакан и машет рукой. За мешковатым пальто ничего не видно. Те, кто не в курсе, думают, Римма снова поправилась. Те, кто в курсе, знают — Римма поправилась. И дело совсем не в булках с утра. — Спасибо, держи. — Ещё десять минут, Римма Леонидовна, — Матвей забирает стакан, возвращается в своё кресло, глаз с жены шефа не сводит. В офисе следом за ней появляется Стрелецкий-старший. — Добрый день, Матвей, — он кивает, — Римма? Что-то случилось? — Привет, Александр Андреевич. Ничего не случилось, просто есть новости. — Как ты себя чувствуешь? — отец Стрелецкого присаживается рядом. — Хорошо. Только голова закружилась. Вы за Артёмом на терапию? — Вот, решил заехать, чтобы он время на метро не тратил. Из кабинета Стрелецкого вылетает перекошенный мужчина. — Я подам на вас в суд! — и Матвей ставит галочку — это пятьдесят вторая угроза судом, он считает ради любопытства. — Ради бога, у помощника есть образец иска, — Стрелецкий машет рукой великодушно, выходит из кабинета. Клиента сносит из приёмной собственным гневом. Артём нависает над Матвеем. — Какой это уже? — Пятьдесят второй. — Солидно. Рим, ты чего здесь? — Стрелецкий целует Римму в макушку, отцу жмёт руку. — Привет, пап. — Новости есть, — Римма поднимается, — не могу сидеть, слишком важно. В общем, Максим Филиппович звонил, из Следственного Комитета, — Римма выдерживает паузу, нагнетает атмосферу. Стрелецкий слабо щиплет ей бок. — Твоё дело пересмотрят, Артём. — Так это же супер-новость, Римма! — Стрелецкий обнимает её, целует в висок, в щёку, и всё многократно. — То есть я зря взятку конфетами пытался дать, да, шеф? У вас были связи? — У Риммы были. А ты набирался опыта, Матюш. Это никогда не бывает зря. — А вторая какая, Римма? — Стрелецкий-старший поднимается, интуитивно чувствуя важность момента. Римма светит белизной конверта между пальцев. — Открывай. Никто не видел, кроме врача. Даже я. Стрелецкий вскрывает конверт, достаёт оттуда чёрно-белый снимок. — Слушай, я тут ни черта не понимаю, — признаётся Артём, пристально вглядывается в снимок, присаживается на край стола. Матвей заглядывает ему через плечо, но тоже ничего не может разобрать. — Ты позволишь, Артём? — Стрелецкий отдаёт снимок отцу, у него в таких делах опыта в два раз больше. — Если я не ошибаюсь, то это девочка. — Да ладно тебе, пап, — Артём забирает снимок, показывает Римме. — Девочка, Стрелецкий. Де-воч-ка, — говорит Римма. — Девочка, — повторяет Стрелецкий, — дочь так дочь. Хорошо же, Рим? — он тянет Римму к себе, руками оплетает накрепко, не разорвать. — Хорошо, — соглашается Римма, обнимая Артёма за плечи, а в пальцах рябит первое свидетельство существования их дочери. — В таком случае, я вас поздравляю, — Стрелецкий-старший искренне улыбается, ему светло и тепло, щекочуще-радостно. Римма отдаёт снимок Матвею и обнимает свёкра свободной рукой. — Так, всё потом, на выходных, всех зовём на ужин, поздравите там, — Стрелецкий Римму целует повеснушчато, пока внутри мягко шевелится ворсистыми лучами солнце, — я у себя оставлю, да, — Артём у Матвея забирает снимок, со стола поднимается. — Оставь, — разрешает Римма. — Тебя подвезти? — спрашивает Стрелецкий-старший. — Опаздываете уже. Я прогуляюсь. — Пап, ты спускайся, я к Денису. Рим, долго не ходи, замотайся хорошо и звони. Матюш, закроешь тут всё, да, — Стрелецкий одевается на ходу, жмёт Матвею руку, Римму снова целует, отца хлопает по плечу и торопится в кабинет напротив. Снимок в руках держит бережно, как хрусталь. Римма обнимает на прощание Стрелецкого-старшего. Дверь в приёмную закрывается. — Поздравляю, Римма Леонидовна, — Матвей правда рад. — Спасибо, Матюш. Может, кофе выпьем? Рабочий день у тебя уже закончился. Если, конечно, планов никаких нет. — А вам разве можно? — Матвей выключает компьютер и одевается. — Сегодня уже нет. Поэтому пить кофе ты будешь один, а я съем чего-нибудь из сладкого. Кстати, в воскресенье мы правда ждём всех на ужин. И Катю тоже. Матвей обречённо вздыхает. — Шеф рассказал, да? — Да нет. Тут надо быть слепым. Пойдём, расскажу тебе пару секретов. — Если вы про флирт, у меня с этим всё плохо, — Матвей закрывает кабинет. — Зато у Кати хорошо, — Римма улыбается, треплет его по волосам, — не переживай, Матюш. Стрелецкие тоже люди. Стрелецкие тоже могут любить.