Like You'd Been Softened

Изая просыпается от боли. В первые пару мгновений она кажется невыносимой. Орихара приходит в себя резко, до того внезапно, что ему не сразу удается осознать происходящее. А затем боль накатывает новой волной, пронзает каждую клеточку тела, не давая шанса распознать источник. Он заходится в крике, прежде чем успевает подумать, прежде чем получается заглушить рвущийся из груди вой. Все существо пылает в агонии, мышцы сводит так, словно его пытают, словно Изае не посчастливилось попасть в ловушку собственной физической оболочки. Спутанные вокруг него одеяла не позволяют сорваться с места в первые секунды паники, и Орихара втягивает в себя воздух, вновь наполняя легкие, перебарывая стену из нестерпимой боли. Сквозь огненную мучительную пелену до слуха доносится испуганный вздох и голос: «Изая», сонливая тяжесть которого не в силах заглушить прорывающееся из-под него беспокойство. — Изая, что случилось? — Больно, — задыхаясь, выдавливает он. Орихара не может собраться с мыслями, зацепиться за окружающие детали: все сметает потоком ослепляюще-разрывающего жара, затягивающимся с каждым ударом сердца узлом, что неустанно бьет по оголенным нервам. Выпутав руку из одеяла, он отчаянно тянется вперед в стремлении схватиться за что бы то ни было и натыкается на пальцы Шизуо. Чужая хватка встречает его, подобно стене, твердой, уверенной опорой, какой казалась всегда. — Шизуо. — Что болит? — спрашивает тот и, не дожидаясь ответа, с присущей лишь ему силой отбрасывает в сторону простыни, что тугим полотном оплели тело Изаи. — Где? Везде, — просится с языка в ответ. Голова идет кругом, плечи сводит напряжением, и в пояснице ломит давящей, душащей тяжестью, словно сама вселенная не оставляет попыток стереть его с лица земли. Орихара чувствует конвульсивные сокращения мышц, что пускают по телу накатывающие волны боли. — Мои ноги, — наконец изрекает он, судорожно сжимая чужую руку, и, будь на месте Хейваджимы кто-нибудь другой, Изая не сомневается: услышал бы хруст ломающихся суставов. — Они… — Очередная вспышка застает его на середине фразы, вырывая из груди новый крик, что едва удается обратить в шипение, стиснув зубы. Прохладный ночной воздух обволакивает обнаженную кожу, и, сумей Орихара осознать что-либо кроме жалящей, зубодробительной агонии, непременно бы зябко поежился. То лишь мимолетный отголосок мысли, что не задерживается надолго в сознании: положив ладонь на заднюю часть его бедра, Шизуо скользит к беспорядочно сокращающимся мышцам голени. — У тебя судороги, — произносит он и, выпутав руку из его хватки, садится к изножью кровати. — Вот. — Пальцы Хейваджимы, поймав свод подрагивающей стопы, принимаются оттягивать ее назад, и Изая протестующе охает, сгибает колено в отчаянной попытке вырваться из захвата. — Нет, — шипит он, — Нет, нет, нет, я не могу, я не могу, так будет только хуже. — Продиктованный бессознательными инстинктами отпор подобен мольбе паникующего ребенка, но вновь вернуть самообладание Орихаре не позволяют непрестанно, мучительно гудящие мышцы. — Не будет, — твердо заверяет Шизуо и, сворачивая пальцы вокруг его лодыжки, повторяет действие, и Изае, как бы он ни желал, не высвободиться, не отмахнуться от нечеловеческой силы Хейваджимы. — Необходимо напрячь мышцы для того, чтобы остановить судороги. — Я не могу, — всхлипывает тот и, стоит сухожилиям в стопе натянуться до предела, в ужасе вскрикивает: — Шизуо! — Боль достигает апогея, сжигая все нутро вместе с сознанием, и… отступает, оставляя лишь слабое, ноющее эхо. Избавленный от большей доли мучений, Орихара ощущает, как беспомощно поддается дрожи, как в голове рассеивается туман. — Держи ногу вот так, — командует Хейваджима, с прежней непоколебимостью принимаясь за вторую ступню. Изая резко втягивает воздух при очередном натяжении, и оглушающее крещендо боли замолкает, прокатываясь по телу отдаленным отголоском. Шизуо возвращает его ногу на постель и делает вдох. В комнате повисает звенящая, разрываемая лишь рваным дыханием Орихары тишина. — Ты в порядке? — так и не отпустив его стопу, спрашивает Хейваджима. Глубокий вздох срывается с губ рваным, отрывистым выдохом. Изая ощущает холодящую лицо влагу, лишь сейчас осознавая, что плакал. — Да. Шизуо снова протяжно выдыхает, расслабляя руки. — Ты меня напугал. Орихара безрадостно усмехается. — Могу представить. — Он поднимает руку и, сгибая в локте, накрывает ею глаза. — Прости. — Не нужно извиняться. — Хейваджима вновь принимается за другую ногу: обхватывая ладонью ступню, аккуратно тянет на себя, выбивая из легких весь дух стреляющим вдоль позвоночника натяжением. — Думаю, тебе пришлось хуже. — Да, что ж. — Генерировать связную речь оказывается задачей невообразимо затруднительной. Горло перехватывает от чужих хоть и осторожных, но ощутимых действий. — Не самый приятный способ пробуждения. — Для нас обоих, — добавляет Шизуо, и мягко сорвавшиеся с губ слова не отдают раздраженной горечью: невзирая на прерванный сон, в них спрятано сочувствие. Они снова замолкают на пару мгновений. Орихара не оставляет попыток привести дыхание в порядок, замедлить сорвавшееся и потонувшее в мареве адреналина сердце, что помешало разуму хладнокровно оценить происходящее. Просыпаться рядом с Хейваджимой до сих пор не вошло в привычку; каждый раз несколько первых секунд уходит на то, чтобы допустить саму мысль, поверить: это и есть его новая реальность, долгие годы безнадежного желания наконец обратились счастьем обладания. И резкое пробуждение не облегчает задачу ни на йоту. Все словно в тумане, размыто по краям даже тогда, когда, оторвав руку от глаз, Изая кладет ее поперек живота. Сознание все еще хранит отпечаток боли, бесформенную тревогу, маячащую на задворках мыслей, несмотря на давление снизу, приносящее затекшим мышцам облегчение. — Я думал, тебе снится очередной кошмар, — едва слышно заговаривает Шизуо. Орихара ощущает, как вдоль спины прошивает дрожью, вспыхивает леденящим ужасом в венах при воспоминании об одном из тяжелых дурных снов недельной давности. Отмахиваясь от памяти, он открывает глаза в стремлении забыться в дымчатой серости комнаты, спрятаться от подкидываемых воображением картин. Но сердце, тем не менее, заходится в груди, и кожа покрывается липким потом. — Нет, — слабо заверяет Изая, и голос невольно срывается из-за излишне ярких образов: крови, боли и абсолютной пустоты, что, поглощая все вокруг, настойчиво грозится оставить от него лишь физическую оболочку. Смыкая глаза, Орихара пытается сконцентрироваться на руках Хейваджимы, на хватке, слишком сильной, чтобы оказаться плодом фантазии. — Не в этот раз. Матрас вновь прогибается: Шизуо становится на колени и, коснувшись пальцами его бедра, скользит вверх, ныряя под свободный край майки. Он кладет ладонь на изгиб талии, прямо под ребрами, и Изая выдыхает, разом выпуская весь воздух из легких. Слегка сжимая руку, Хейваджима принимается ненавязчиво поглаживать его кожу большим пальцем. То лишь слабое, едва ощутимое прикосновение, но и его достаточно для того, чтобы распустить плотный клубок из нервов в груди, ослабить сомкнувшуюся кольцом вокруг сердца панику, точно движения чужих рук сумели донести до него так и не прозвучавшее Я рядом. Они замирают так на некоторое время; Орихара продолжает жадно вбирать кислород, словно ему только что посчастливилось вынырнуть на поверхность из толщи воды, и руки Шизуо твердо удерживают его в настоящем, отпугивая удушающий мрак прочь. — Развернись, — мягко просит он. — Я разомну узлы в твоих мышцах. — Не стоит, сейчас середина ночи. — Я знаю, — отвечает Хейваджима. — Развернись. Изая слушается. Шизуо кисть не убирает, и та невольно прочерчивает путь по его коже, скользя от живота к спине. Опустив голову, Орихара ерзает, извлекая из-под себя руки, в которые на манер подушки утыкается лбом, и Хейваджима двигается следом: пересаживается к его лодыжкам. Он отрывает ладонь на мгновение и, прежде чем Изая успевает забеспокоиться, накрывает ею сведенные мышцы бедра. Давление выбивает у Орихары непроизвольный выдох, едва не побуждая согнуть ногу от подступающей волны боли. Шизуо не отстраняется и, произнося: «Скажи, если будет слишком», опускает кисть к икре. И это действительно на грани со слишком. У Хейваджимы сильные руки. Любое прилагаемое усилие оказывается близким к агонии. Но тянущее, назойливое ощущение в уставших мышцах, как и тепло от обещающего успокоение и облегчение прикосновения, Изае знакомо. Мягко выдыхая, он низко стонет в ответ. Шизуо не спешит, подходит к задаче основательно, подталкивая каждым нажатием Орихару все ближе к мучительному обрыву, тем не менее, не позволяя сорвать вниз. Тот закрывает глаза и, замедляя дыхание, обмякает на простынях окончательно. — Не нужно было нам идти пешком на обед к Шинре, — скорее задумчиво, нежели осуждающе произносит Хейваджима. — Ты весь дрожал к тому моменту, как мы вернулись домой. — Было глупо брать такси, — бормочет Изая в подушку. — Я нормально себя чувствовал. — Ты проснулся с криком, — продолжает Шизуо. — Это не нормально. — Да. — По крайней мере, с этим Орихара может согласиться. Повернув голову, он устраивается поудобнее и подстраивает ритм своих вздохов под движения чужих рук. — Просто продолжай, Шизу-чан. Хейваджима насмешливо фыркает и, шутливо изрекая: «Как прикажешь», замолкает, отдавая их обоих во власть приходящих лишь с наступлением ночи мыслей. Расслабиться под мерные движения, что кажутся едва ли не единственным проблеском реальности на данный момент, не составляет труда. Ощущения эти туманят сознание, обращая его сущность в простой отголосок, в покалывание в ногах. Изая теряет счет времени, концентрируясь на неспешных колебаниях собственной грудной клетки, и боль отступает, уходит вместе с ней и напряжение. Шизуо вновь ерзает; склоняясь ближе, опаляет дыханием обнаженную кожу, и Орихара выталкивает кислород из легких, что на миг трепетом вибрирует под ребрами. Хейваджима припадает ртом к ямке под коленом, оставляя влажный горячий след, и Изая сотрясается, сильнее распластываясь на смятых простынях. Чужие губы перебираются к задней части бедра, любовно прочерчивая путь вверх по одной ноге и снова вниз по второй. Внимание Орихары рассеивается, раз за разом возвращаясь лишь к порхающим, невесомым касаниям. Мысли лениво ворочаются, то вспыхивая осознанностью, то угасая вновь, подобно омывающему песок прибою. — Изая? — зовет Шизуо, и тот понимает, что его губы более не скользят по коже — их место заняли поглаживающие обратную сторону коленей пальцы, точно в стремлении повторить недавний маршрут. — Ты спишь? — Нет, — отвечает Орихара и, открывая глаза, оглядывается через плечо. В тусклом освещении комнаты волосы Хейваджимы отливают белизной, точно обрамляющий голову нимб, выделяя темные глаза и изгиб рта. Он всматривается в лицо Изаи, и тот улавливает направленный на него сосредоточенный взор даже в окружающем их мраке. Пальцы Шизуо снова поднимаются к его бедру. — Хочешь спать? То мог бы быть риторический вопрос. Горло Орихары до сих пор дерет от внезапного пробуждения, и все иллюзорно плывет в серых предрассветных часах. Он качает головой. Хейваджима не выглядит удивленным. — Ладно. — Скользя вверх, его ладонь накрывает тазовую косточку. Он подается вперед на пару дюймов, нависая над Изаей, и тот, освобождая место, поворачивается на бок. Орихара льнет ближе, стоит Шизуо лечь рядом, утыкается лбом в подставленное плечо. Кисти Хейваджима не отнимает, удерживая контакт, и, когда Изая тянется к нему, приподнимает локоть, позволяя обхватить себя за талию, кладет ладонь ему между лопаток. Орихара без труда подбирается ближе, и чужая рука оказывается под головой, колени Шизуо прижимают его ноги к кровати. Хейваджима выдыхает, ероша темные пряди, и тот смыкает веки, отпуская последние нити натянутости из линии плеч. — Все хорошо, — тихо бормочет мужчина, и сказанное едва ли долетает до слуха — Изая читает слова по движению губ на своей коже. — Я с тобой. Орихара сильнее смыкает руки в молчаливой признательности, ощущая принимающиеся поглаживать его затылок пальцы. Он держит глаза закрытыми, размеренно, расслабленно дыша, и ему нет необходимости опасаться мрака с Шизуо, удерживающим его в настоящем.