Flowers in my lungs

Квентин никогда не думал, что это может произойти с ним – ханахаки казалась ему болезнью наивных глупцов, к которым он, разумеется, себя не относил. Квентин никогда не думал, что способен влюбиться в принципе, но сейчас он стоит, сгибаясь пополам от кашля, и выплевывает на пол окровавленные лепестки. Влюбиться в подростка, ребенка даже, в гребаного Человека-Паука – это даже звучит абсурдно. Питер казался всего лишь небольшим препятствием на пути к желанной цели, мальчишкой, которого ничего не стоит обдурить. Когда Квентин взглянул на него в первый раз, он не почувствовал ни-че-го, а сейчас не может думать ни о чем другом, кроме гребаного Паркера. Питер Паркер должен был стать всего лишь еще одной небольшой жертвой ради плана, который был для Бэка смыслом всей жизни. Но вместо этого станет причиной его смерти. Квентин не знает, как мальчишка сумел пробраться в его разум, в его сердце, в его легкие. Но когда он смотрит на Питера, он не может дышать. Самый первый приступ он помнит отлично – такое трудно забыть. Как и тот разговор на крыше в Праге, их первый, по сути, разговор. Питер сидел там один, опустив голову, словно побитый щенок, и его, вопреки здравому смыслу, хотелось утешить. Мистерио придумал что-то неправдоподобное про Фьюри, лишь чтобы развеселить Паркера, и невольно залюбовался, когда тот действительно улыбнулся. Мальчишка смотрел открыто, доверчиво и говорил, говорил, говорил… Что хочет нормальной жизни, хочет провести каникулы с друзьями, хочет признаться девушке в любви. У Квентина от его слов заныло в груди. Он попытался глубоко вдохнуть, но что-то мешало. Уже потом, когда Питер мягко соскользнул с крыши, Мистерио закашлялся, и на мостовую, кружась, опустились несколько окровавленных лепестков – дышать стало чуть легче, но горло нещадно саднило. Квентин неверяще проводил их взглядом, снова закашлялся, а потом поднес один лепесток к лицу. – Нет, да не может такого быть, просто не может, черт побери. Самоуверенный дурак. Всегда считал ханахаки признаком душевной слабости, а сам влюбился в мальчишку, которого и знал-то несколько дней. Да он просто с ума сошел, не иначе. Квентин зашелся болезненным смехом, который снова перешел в раздирающий горло кашель. – Чертов Питер Паркер. Радует только одно – судя по лепесткам, это хотя бы не розы. У Бэка мороз прошел по коже при мысли о шипах, протыкающих его легкие. Бой с Элементалом прошел как в тумане. Квентин сносно играл свою роль, но сосредоточиться не мог – мешали скачущие галопом мысли, мешал иррациональный страх за подростка, вечно лезущего на рожон, мешали чертовы цветы в его легких. Он не повел тогда Питера в бар, не забрал очки, просто не смог. От безысходности хотелось биться головой об стену. Он сумел бы обдурить мальчишку, конечно, сумел бы – тот уже доверился ему безоговорочно. Но при мысли об обмане он буквально чувствовал, как его душат изнутри гребаные цветы. Так или иначе, какая уже к черту разница? Провернут они свою грандиозную аферу или нет, Бэк в любом случае одной ногой в могиле – цветочная лихорадка неизлечима. Перед лицом скорой смерти план – подумать только, план всей его чертовой жизни – стал казаться чем-то незначительным. Он даже не помнит точно, что сказал команде – солгал что-то про то, что Паркер еще недостаточно ему верит и они проглотили. Последний, решающий бой с Элементалом, разумеется, откладывался на неопределенный срок, но Квентин уже знал, что он не состоится. Зато Питер вернется домой и будет жить нормальной, насколько это возможно в его-то положении, жизнью, когда-нибудь признается той девчушке в любви. Только вот Квентин будет уже мертв.

***

Перебравшись в Нью-Йорк, он чувствует себя мазохистом. Он не питает глупых надежд и, кажется, почти смирился со смертью. Квентин никогда в своей жизни действительно не любил, всегда был эгоистичен, но почему-то ради этого мальчишки он готов отдать жизнь. Цветы в его легких, как и встречи на крыше, стали уже чем-то привычным. Питер по непонятным причинам тоже рад им – он просто светится каждый раз, когда видит Бэка в своем окне. Квентин приходит к выводу, что Питер видит в нем замену Старку, очередную отцовскую фигуру. Иначе чем объяснить его желание проводить вместе время? В былые времена он убил бы за одно сравнение с гребаным вершителем судеб, но сейчас ему плевать. Он готов быть мальчишке хоть заботливой мамочкой, если это удержит его рядом еще ненадолго. Квентин чертовски влюблен, и это его убивает. Присутствие Питера обостряет симптомы, но Бэк снова и снова стучится в его окно по вечерам. Питер каждый раз мягко ему улыбается, надевает шутеры и проворно выпрыгивает из окна. Они могут часами сидеть бок о бок, и в такие моменты Квентин до неприличия счастлив. Иногда они разговаривают обо всем на свете, прыгая с темы на тему. Иногда Питер рассказывает Квентину об учебе, о тете Мэй, о Нэде и ЭмДжей. Квентин так и не понял, как обстоят дела у них с Питером, а спрашивать он, словно подросток, боится. Иногда они просто молчат, и Питер любуется Нью-Йорком, улыбаясь своим мыслям, а Квентин украдкой смотрит на него, чувствуя сладковатый привкус цветов на языке. Иногда он ловит на себе долгий взгляд Питера и гадает, о чем тот думает в такие моменты. Возвращаясь к себе, Квентин сгибается пополам прямо в коридоре, и его рвет кровью и лепестками.

***

– Почему ты переехал в Нью-Йорк? Я думал, ты останешься в Европе, – Питер с любопытством смотрит на Бэка, и тот теряется. Потому что я по уши влюблен и предпочитаю провести последние недели жизни рядом с тобой. – Фьюри захотел держать меня поближе к себе. Ценный кадр, все-таки. Ложь. Все его отношения с Питером построены, по сути, на лжи, и это мучает. – Я рад, что так вышло. Теперь мы вроде как соседи. Паучок беспечно болтает ногами на высоте десятков этажей, и Квентин усмехается, глядя на него. Питер закрывает глаза, подставляя лицо заходящему солнцу и позволяя легкому ветерку шевелить его кудри. Он потрясающе красив в этот момент, и у Мистерио в кои-то веки перехватывает дыхание не из-за чертовых цветов. Питер внезапно открывает глаза, ловит его взгляд и улыбается, а Квентин почти физическим усилием сдерживает желание поднять руку и взъерошить ему волосы. – О чем ты думаешь? – Я тоже очень, очень рад. Бэк не кривит душой. Даже сейчас, чувствуя, как подступает очередной приступ, он не променял бы этот момент ни на что.