Пусанская ведьма

      Рано или поздно всё обязательно заканчивается. И долгое утомляющее послевкусие ночного клуба — не исключение. Отпустит гул в ушах, подутихнет пульс, восстановится сорванный голос. Отделаться от липкого ощущения на теле хочется и не хочется одновременно — это противно, но это хоть сколько-нибудь напоминает отдых. А всё когда-нибудь заканчивается, и недолгому затишью на работе тоже приходит конец, когда коллега уже под вечер присылает тревожные новости, а Чимин проглатывает их, сразу же начинает думать и… переживать по поводу реакции Юнги. Сегодня хотя бы это несложно списать на неприязнь к ночным клубам. Ему действительно нужно время, чтобы прийти в себя после ночных похождений. Уже не мальчик, как любит говорить Юнги. Как его… уже несколько месяцев парень, молодой человек, партнёр. Каким словом не обзови, само «Юнги» всё равно будет точнее. Это просто Юнги со всеми присущими ему чертами и букетом новых черт, развившихся за последние пару лет. Теперь он ходит в зал и отращивает чёрные волосы, и «хуже» всего — окончательно теряет остатки юношеских черт. Заостряется лицо, грубеют плечи и… утверждается мерзкий характер. Этот Юнги вешается на шею уже в коридоре и под влиянием крепких шотов демонстрирует, что всё-таки умеет быть тактильным и нежным. Это работает особенным образом, если знать наверняка, что завтра он снова изменится. Завтра вообще изменится многое, или же просто придёт к мрачной неизбежной рутине. «Отдых» в ночном клубе — разрядка перед новым делом, и к тому же проверка. Готов вернуться? Сможет окунуться в нечто новое, если темнота и оглушающая музыка всё ещё навевают чувство подбирающейся опасности? Как будто Чимин даёт себе в этом выбор, отчаянно делая вид, что просто не переносит ночные клубы.       — Мы туда больше не пойдём, — заверяет он, снимая с Юнги куртку и целуя тонкую шею. Кожа совсем холодная, а он всё отказывается носить шарф, и хочется снова поворчать на этот счёт, но короткие волосы на собственном затылке собирают такие же холодные пальцы, разбегаются мурашки и в этот момент остаётся только довольно замурчать. Юнги оттягивает голову, чтобы по-своему поцеловать, не соглашается, не отрицает и даже не улыбается. — Я ненавижу клубы, — упорно вставляет Чимин, на что получает короткое умопомрачительное…       — Я тоже.       Он легко передёргивает плечами. Футболка едва не соскальзывает с изгиба, отвлекая взгляд, а сам он снова тянется за поцелуем, присаживаясь на край комода. Чимину немного надо, чтобы забыться, но точно не в этот раз.       — Зачем ты тогда меня потащил?.. — непонимающе морщится Пак, руками машинально разглаживая несуществующие складки на чужих джинсах.       Прохладное нечитаемое выражение на лице Юнги неуловимо перескакивает. Можно услышать тихий тревожный щелчок. Он то ли грубый, то ли обиженный, то ли очень серьёзный. Как бы не казался изученным от и до — этого всегда будет недостаточно.       — Тебя проверял, — тихо и низко прокатывается по узкому пространству прихожей. В нём гул, музыка, воспоминания — всё сливается воедино. По голове точно чем-то ударили, Чимин отступает, оглушённый и затравленный парой непонятных себе, совсем коротких слов. Этого достаточно, чтобы дурацкий абажур наложил на лицо Юнги тени, а пространство показалось сжатым, ограниченным и мрачным. «Что ты сказал?» — стучит в висках, затем пульсирует в горле, но никак не вырывается наружу. Губы дрожат. Всё же заканчивается? Заканчивается, точно заканчивается. Чимин в смятении мотает головой и в очередном бестолковом движении чувствует, как со свистом пробивает ухо. Возвращается нормальный слух.       — Там был классный диджей, — как ни в чём небывало бросает Юнги, легко соскальзывая с комода.       — И как… как это связано? — с запинкой хрипит Чимин, с трудом шевеля пересохшими губами.       — Я люблю музыку, а не клубы, — Юнги поясняет слегка раздражённо и уходит на кухню. — Вообще тебя никто не заставляет, и я в следующей раз пойду один.       Один в ночной клуб? Снова фонит в ушах. Чимин едва не бьёт себя по голове.       — Как-то же нужно снимать напряжение от твоей дурацкой работы, — добавляет чуть тише и словно в злую шутку.       Чимин громко цокает языком, но по спине холодок всё-таки пробегает. Он ему не рассказал. Бросил что-то короткое о новой работе, но не погружался в печальные подробности. Пусть это выглядит для него как рядовое расследование, и Чимин пусть обманывается, что Юнги таким образом защищает. На деле же защищая только самого себя от откровенной неприкрытой реакции. Юнги всегда злит эта работа и нездоровая вовлечённость Пака, а Чимин просто боится его однажды потерять.       Он резко шагает на кухню и со спины перехватывает Юнги покрепче. Парень недовольно хмурится, отставляет стакан воды, но из объятий не вырывается.       — Как насчёт кино-вечера дома? — в какой-то внезапном исступлении шепчет Пак, шумно и поспешно возвращаясь к чужой шее, успокаивая себя. Нужно больше прикосновений, чтобы вдруг не лишиться крепкой опоры. Он настоящий, он рядом, он живой. Сколько прошло времени? Чимин испуганно льнёт к его телу. А всё никак не отпустит и так противно выстреливает в самый неподходящий момент.       — Звучит заманчиво, — хмыкает Юнги и разворачивается в объятиях так, чтобы очутиться лицом к лицу. Снова закидывает руки Чимину на плечи и возвращает здоровое, чуть учащённое возбуждением дыхание. — Ты умеешь склонить к своим скучным развлечениям.       Чимин облегчённо смеётся.       — Просто тебе они тоже нравятся.       Это, пожалуй, неплохо их связывает и остаётся вещью приятно-постоянной. Чимин всё понятное и постоянное очень даже любит, поэтому наступление утра по возможности оттягивает. Когда пройдёт лёгкое опьянение и расслабленность выходного дня, Юнги обязательно всем поймёт. Неведение можно было оттягивать ровно до момента, когда придётся собирать на работу. Это наступит сразу после секса, совместного душа и сна. Коснётся подушки, заснёт, и вся магия рассеется.

***

      После того, как они съехались, непредсказуемая натура Юнги раскрылась окончательно. Что странно — за два года раскачки их отношений он охотно оставался на ночь и не менее охотно задерживался на совместное романтичное утро. Это было приятно и недолговечно. Если Чимин по утрам получает заряд от солнца и видит все проблемы в более позитивном ключе, то Юнги ведёт себя противоположно — он молчит и «кусается», фатализируя каждый момент своей жизни. Привыкнуть к этому оказалось крайне сложно.       — Снова торопишься куда-то? — сонно интересуется Чимин, наблюдая с кровати за быстрыми сборами. Конечно, он всё понял. Вспомнил вчерашние слова о новом деле, уклончивый рассказ, догадался и приукрасил в своей голове, как плохо всё на самом деле. Вот и злится. Чимин только вздыхает — они просто могли бы это обсудить.       — Какая тебе разница? — холодно звучит в ответ, после чего чувство вины испаряется и хочется только злиться.       — Не перестану поражаться тому, насколько грубо можно общаться с любимым человеком, — бросает Чимин, поднимаясь с кровати. — Завтракал?       — Я не ем по утрам.       — Кофе?       — По дороге возьму.       — Обниму тебя? — настигает уже в прихожей. Входная дверь пропускает ощутимый сквозняк, но Чимин не одевается принципиально. Прижимает уже почти сбежавшего Юнги к стенке и заставляет всё-таки взглянуть на себя с немым «ну и?». Ему стыдно, но Юнги следует смутиться тоже. У него есть основания обижаться, но это молчание доведёт кого угодно, включая его самого. Не к этому Чимин стремился, когда усиленно разбирался с собственными травмами ради начала новых серьёзных отношений. И что получил? Адские эмоциональные качели его переменчивого настроения. Разговор? Ни в какую не даётся. В глазах напротив ладно что не презрение. В ответ тоже хочется грубить, но это не значит, что Чимину совсем не страшно. Свои крупицы ласки получить ему необходимо, но только Юнги решает, когда захочется эту ласку дать. Точно не утром, когда ему крайне необходимо побыть одному. «Может тогда съедешь?» — не выдержал однажды Чимин, а потом сам же страдал в одиночестве, когда Юнги не пришёл ночью домой. Помирились они так и не обсудив этот момент. Может, в том и проблема.       — Замёрзнешь, — холодно шепчет Юнги, кивая вниз. Он нервный и злой в такие моменты. Ну точно затравленный зверёк, всё защищает что-то, но только шипит, кусается и совсем ничего словами не объясняет.       — Ага, — кивает Чимин. — Меня любимый раздел ночью, — добавляет наигранно безразлично и так же спокойно отходит. Как будто его это всё совсем не волнует. Как будто согласен ждать обязательного вечернего перевоплощения в более податливого и понятного Юнги. Как будто ему всё равно на эту не до конца понятную обиду. Как будто ревность Юнги к работе может быть сильнее того перманентного ужаса, которой испытываешь находясь внутри… Он ни за что не поймёт, а Чимин пытается заглушать желание раскричаться о том, что ему тяжелее всех. Каждому сложно, а Юнги к тому же, непонятно. Он то ли независимости хочет, то ли жаждет всепоглощающего внимания к себе. Не бросать же Чимину из-за таких вспышек карьеру. Это глупо. Юнги не нравится? Но и Чимину на работе тошно, вот только он не жалуется. Но и выхода другого никак не находится.       Чимин уходит, не замечая дрогнувших губ и не дождавшись попытки что-то сказать. Как-нибудь в другой раз. Ещё немного суетливого шума, громкий хлопок двери. Чимин, оставшись один, всё сохраняет личину безразличия. Скоро выходить на работу.       Обнаружить в самом себе сбой, как оказалось, не так уж и просто. Для человека, грязнущего в нелёгкой работе и всех сопутствующих злоключениях — тем более. Чимин, признаться, продолжает отмахиваться и теперь. Едет на работу в переполненном автобусе, шум дороги сдавливает череп, пробирает злость. Это всё недосып, алкоголь и плохая погода. Чимин в это даже верит с утра пораньше, пока автобус не останавливается возле участка. Любимая-злополучная работа, которая за годы так сильно исказилась, выродилась неведовым образом, что невозможно вспомнить хотя бы отдалённо — по какой причине она могла очаровать юного Чимина? Было ли это чувство с ним хоть когда-нибудь? Он помнит какое-то пьяное воодушевление, радость от совершения самостоятельных шагов, остатки выдуманной романтики. Всё это, наверно, имело место тогда, в далёкие годы самой первой практики. Задолго до встречи с настоящей грязью.       — У нас два ребёнка, — вместо приветствия сообщает напарница, давая сделать только шаг в их общий кабинет. Тут душно. Погода дурацкая — то подмораживает, то снова теплеет. Сложно подбирать одежду, иногда промозглый ветер задувает под пальто, иногда ботинки промокают в грязных лужах. Чимин рассеянно смотрит на такую же раздражённую Миндже. Обычно она всегда выглядит превосходно и на ежедневной основе сводит весь отдел с ума своей красотой, но сегодня… что-то идёт не так, а Чимину хочется от этого чувства как можно скорее скрыться. Если обворожительная Миндже завязала рыжие волосы в тугой пучок и появилась на работе без элегантной бордовой помады… При чём здесь, казалось бы помада… Кому какое дело, но беда в том, что Чимин привык видеть на кружках кофе красные отпечатки и огненные локоны, торчащие из-за компьютера. Сегодня у неё тёмные круги под глазами и очень недоброе лицо. Чимин опускает взгляд на её покрытый бумагами стол. Ужасно. Как это всё ужасно.       — Похожи? — сухо спрашивает Пак, быстро проходя к своему месту. Раньше этот угловой стол принадлежал Намджуну. Больше он ему не нужен, как и Чимину по работе не нужен наставник. Вот только лучше бы всё так и осталось прежним, откинутым до того злополучного дня. «Только не отвечай, — стучит в голове, — не говорит то, чего я точно не хочу слышать». Они расследовали серию убийств восемь месяцев назад, и пусть дело ушло в управление другого города, Чимину вполне хватило погружения, чтобы убедиться — он не в порядке, и в порядке, кажется, уже никогда не будет. Были кошмары, истерики, отрицание и хуже всего — ультиматумы от Юнги. От этого свободолюбивого Юнги, который никогда ничего от Чимина не требовал и легко переживал два года рефлексии произошедшего ужаса… Он же и заявлял, что отношения с живым трупом ему не нужны, на эту проклятую работу он не подписывался и так далее по списку. Чимин, отпуская дело не раскрытым, какой-то мерзкой своей частью ощущал облегчение, если даже не искажённое счастье. Стыдно, может быть, но он привык смотреть на вещи откровенно. Прошёл через всё это, чтобы теперь, в очередное серое будничное утро услышать злополучное:       — Похожи.       Как будто Миндже сама на стенку не лезет от ужаса этого известия. Это никак не мешает Чимину её ненавидеть. Рыжая бестия, несущая отвратительные новости… как будто в отделе у них случается что-то хорошее в принципе. Не нужно даже страдать от воспоминаний — работа приносит тебе детальные фото. Как те, что лежат уже на рабочем столе. Две маленькие, ни в чём не повинные девочки, застенчиво улыбающиеся с обрезанных семейных фото. Как будто шепчут тёмными глазками, что никогда уже не смогут запечатлеться в объективах родительских камер. Чимин потерянно опускает руки.       Миндже подходит, отстукивая каблуками последние секунды перед началом расследования.       — Эту нашли.       Она касается кончиком чёрного длинного ногтя левой фотографии.       — Ким Юджи. Когда полиция приехала забирать тело, её родители, — она указывает на второе фото, подписанное «Кан Юи», — в истерике бросились убеждать, что дочь не пришла вечером из художественной школы.       — Почему сразу не сообщили? — сухо спрашивает Чимин.       — Неблагополучная семья, — с нескрываемым презрением бросает Миндже. — Юджи нашли в подвале, раны очень похожи на те, что остаются от столкновения с машиной или падения с высоты.       — Это не серия, — поспешно вставляет Чимин, не имея возможности оторвать взгляда от фотографии. Скоро придётся смотреть на её мёртвое тело.       — Думаешь, мне не хочется в это верить? — грубо бросает Миндже. — Собирайся, мы едем в морг, а потом к родителям Юи, — девочка всё смотрит с фото ещё живыми, возможно, глазами. — Надеюсь, им есть, что нам сообщить.       Чимин молча идёт следом и уже в машине Миндже, сразу за громким хлопком двери вливается в безэмоциональный рабочий диалог. Он узнаёт все подробности, выслушивает версии коллеги и выдаёт собственные предположения, быстро холодея и включаясь в работу, но вместе с тем ощущая, как ускользает прочь всё накопленное, человеческое. Как будто проклятая работа всё-таки обязывает распрощаться с собственной жизнью, или же вовсе не позволяет накидывать на себя личину этого самого человеческого. Всегда чревато.       Сегодня Чимин всем сердцем ненавидит город своей юной мечты. Да и мечтал ли он о Сеуле когда-нибудь по-настоящему? Может быть, мечтал, но вовсе не он сам. Почему-то сказка рассеивается снова и снова, всякий раз сгибаясь под гнётом жуткой действительности. Работа в полиции — как ни крути испытание. Слишком близко соприкосновение с само́й человеческой сутью, а где суть — там и глубинное зло. Чимин это зло искренне ненавидит, как ненавидит и весь Сеул целиком. За то, что хмурый и невыносимо громкий, за суету, за слякоть, за высокие требования, за то, что дорога, по которой они с Миндже едут, приводит в морг, за то, что в моргах препарируют тела невинных девочек. Чимин, может быть перегорает, но эта ненависть кажется ему сейчас сильнее, искреннее и объетивнее любой подробности нового дела. Есть правда в том, что убийство детей — крайняя жестокость, но нет её в самом факте совершённого преступления.       Девчонка на столе выглядит отвратительно, что бы не говорила Миндже своим уверенным тоном до. Ей лишь донесли, что тело хорошо сохранилось в холодном подвале, но то были слова медиков. Полицейские живут отдельной жизнью со своей совершенно отдельной эмпатией, но видящие гораздо больше врачи в этом деле их разительно обходят. Девочка выглядит отвратительно, потому что дети вообще не должны выглядеть искалеченными и мёртвыми, от них не должно так пахнуть и веять холодом — это всё просто неправильно. И если отвращение к уже умершему телу Чимин испытывать слабое, то сама ситуация вынуждена его довести. Факт, озвученный Миндже ранее, только теперь, на «красочном» фоне начинает играть совершенно особыми подтонами. Девочка погибла более полугода назад, тело хорошо сохранилось в прохладе забытого богом подвала. В полицию никаких заявлений об исчезновении ребёнка не поступало.       — Хочется выпить, — Чимин случайно озвучивает первое крутящееся в голове, когда они выходят из здания. У девочки на теле побои, нанесённые ещё при жизни. Смерть наступила вследствие сильного удара — столкновение с капотом машины и падение на асфальт. Серьёзная черепно-мозговая травма унесла жизнь очень быстро, но это едва ли может разбавить мерзкое послевкусие от всех вышеперечисленных фактов.       Миндже на заявление коллеги нервно усмехается:       — У неё вся семья пьющая. Тоже, наверно, не от хорошей жизни.       — Я не… — пристыжённо запинается Чимин. Глупый комментарий, но и языкастой Миндже это сегодня простительно. Каждый переживает по-своему.       — Отец ушёл в неизвестном направлении несколько лет назад, — перебивает девушка. — Нашли неподалёку мёртвым — упал, разбил нос, захлебнулся кровью. Мать просто сбежала, оставив четверых детей бабушке. Та выживает на пенсию, большую часть пропивает, живёт в квартире без отопления и газа.       — А органы опеки куда смотрели? — ворчит Чимин, усаживаясь в машину Миндже.       — А ты куда смотрел? — язвит девушка. — Самый умный тут? Скоро выслушаешь, как плохо ты выполняешь свои обязанности, полицейский, — она протягивает последнее слово с особенными презрением, резко ударяя по педали газа. Машина вздрагивает, издаёт нездоровые звуки и мгновенно глохнет. Миндже раздражённо бьёт по рулю.       — Угомонись, — бросает Пак, показательно отворачиваясь.       — Не делай вид, что тебе тут сложнее всех, — раздаётся совсем тихо.       Внутри у обоих бурлит непонятная, неклассифицированная злость, которая по мере приближения к указанному району сначала ширится, а потом схлопывается в жуткую серую тоску. Дома вдоль дороги постепенно уменьшаются, словно уходят под тяжестью в землю. По дороге разбегаются трещины, в глубоких дырах плещется грязная вода. Миндже объезжает ямы, громко чертыхается. Чимин только молча хватается за поручень.       Оставив машину, приходиться взобраться по полуразбитой лестнице, держась за проржавевший поручень. До отдышки дело не доходит, но с каждым шагом Чимин всё равно замедляется — просто не хочет приближаться к нужному дому. Его легко опознать по снующим кругом полицейским. Территория оцеплена, работников съехалось достаточно, но что странно — поблизости не толпятся местные жители. Те либо безразлично проходят мимо, либо выглядывают украдкой из окон соседних домов, либо стоят неподалёку и смотрят с полным непониманием. Кто-то улыбается. «Понаехали». Как будто такая обстановка — абсолютная норма.       — Как будто все они ни в чём не виноваты, — фыркает Миндже, косо поглядывая на местных жителей.       — Заткнись, — обрывает её Пак.       Мимо проносятся две девушки, громко шушукаясь на незнакомом языке и снимая исподтишка на телефон.       — Съёмка запрещена! — повышает голос Миндже, и Чимин её на этот раз не осаждает. Девушки с явно европейскими чертами лица что-то взвизгивают на английском с неведомым Чимину акцентом и поспешно удаляются. Туристки, нашли что запомнить в незнакомой стране. Как будто в их родных городах нет неблагополучных районов. Как будто и сам Чимин не хотел бы откреститься сейчас от знакомых улиц.       Работа на месте преступления уже подходит к концу. Чимину и Миндже сообщают новые сведения и направляют к ожидающим родственникам. Бабушка погибшей уехала на опознание в морг, да и не горит желанием общаться с полицией, чего нельзя сказать о семействе Кан. Они рвутся к подъехавшим сотрудникам быстрее, чем им успевают обрисовать ситуацию, и это Чимину не нравится сразу. Где они были вчера вечером? Поиски пропавшего ребёнка начинаются сразу же. Неужели взволнованные родители могли этого не знать?       — Господин полицейский, вы наконец-то тут! — неожиданно кричит худой мужчина с нездоровым цветом кожи. За ним семенит такая же тонкая и громкая жена.       — Наша Юи! — взвизгивает она.       — Сколько уже прошло! — кивает господин Кан на ходу. Лицо его скорее злое. Словно это полиция виновата в том, что следователь долго ехал. Словно это как-то связано с пропажей дочери и началом поисков.       — Пройдёмте в дом на разговор, — спокойно кивает им Пак. Нет никакого желания заходишь в обшарпанное серое здание, но и медлить сейчас не стоит. Приметы девочки уже взяты, поиски ведутся, но ускорить процесс может любое ёмкое замечание следователя. Опытного вовлечённого следователя, которым Чимин сейчас обязан быть.       — У нас не прибрано… — вдруг растерянно лепечет госпожа Кан.       — Тут скорее будет! — кивает мужчина, твёрдо вставая перед следователем.       — Пройдёмте в дом, — уверенно и вполне убедительно повторяет Пак, уже чувствуя, что Миндже вот-вот сорвётся на грубое «вы не расслышали?!».       Мужчина смеряет Пака оценивающим взглядом, отмахивается от дёрганой жены и через долгую минуту молча кивает на дом, приглашая сотрудников пройти внутрь. Решающим для него скорее всего выступает грозный вид Миндже.       Вчетвером они поднимаются на крыльцо. Снова лестницы. И этот мужчина всё тормозит впереди, невыносимо медленно шагая к двери. Он громко пыхтит и тяжело хватается за перила. Колкости так и лезут на ум, но сейчас вовсе не время. Чимин и Миндже успевают только переглянуться.       Внутри дома оказывается странно темно и, ещё более странно, полумрак этот создают развешенные на окнах тряпки.       — Дочке на днях оперировали глаз, — поспешно сообщает госпожа Кан, ловя пробегающую мимо девочку с ровными косичками, круглыми очками и голубой повязкой под левым стеклом. — Ей нужен покой, — продолжает женщина. — Дорогая, иди полежи в комнате.       Девочка послушно кивает и уходит дальше по коридору. Следователей хозяева провожают на кухню. Чимин на ходу недоверчиво озирается, слабо представляя себе габариты квартиры. Мимо то и дело проходят люди самой разной наружности — пожилые, дети, нетрезвые мужчины и женщины, одна совсем юная студентка.       — Здесь по комнатам сдают, — поспешно поясняет госпожа Кан. Так это место становится ещё более печальным.       На кухне тесно и пахнет едой. Часто раздаётся резкий шум. Стульев на всех не хватает и разговор приходится вести стоя. К счастью, супруги Кан с Чимином хотя бы одного роста, да и Миндже всё ещё угрожающе возвышается рядом. Она и начинает разговор. Расспрашивает об основных моментах исчезновения, старается не забывать и о погибшей девочке. Говорит в основном господин Кан. Вопросы о найденной девочке его волнуют слабо, внимание он быстро смещает на собственную дочь. Оно и закономерно, но Чимин не может не сомневаться. Ему эти люди, честно, не нравятся. Так или иначе отвечает Кан стройно, не подкопаешься. Да и страдание на лице его жены вполне говорит за себя. Только Чимин всё хмурится — почему не сообщили раньше? И только пытается отдёрнуть себя, чтобы не обличать малообеспеченную семью во всех грехах. Если они не могут позволить себя жильё получше, это ещё не значит, что они ужасные родители. Предвзятость тут точно не к месту, но Чимин не может не следить за бегущим по столу огромным тараканом, пока тот не уносится вниз по ножке. Чимин брезгливо отодвигается от стола, но вида совсем не подаёт. Они ещё не были в доме погибшей. Может быть, то место дополнит схожесть в историях девочек.       — Мы закончили? — поторапливает господин Кан, когда Миндже отвлекается на записи в заметках. — Мне нужно идти на поиски. Желающих и так не много.       — Обычно в поисках детей достаточно добровольцев, — замечает Чимин.       — За деньги кто не доброволец?! — Кан недобро машет кулаком. — За награждение они конечно! А так кому надо?       Чимин лишь молча пожимает плечами, игнорируя бессвязные выкрики о деньгах.       — Квартиру у вас уже осмотрели, — кивает себе Миндже. — Тогда мы закончили.       Чимин молча кивает и первым выходит во двор. Вот-вот должна подъехать бабушка погибшей девочки, но это «вот-вот» растягивается на четыре часа, по истечении которых выясняется, что женщина сегодня утром угодила в больницу. Повела детей в садик, жалуясь на боли и тошноту, а потом была в срочном порядке госпитализирована с серьёзным отравлением.       Чимин молча слушал эти странные новости, опираясь поясницей на ледяное ржавое перило и задумчиво глядя на окна, завышенные изнутри серыми тряпками.       — Подвезу, — сухо бросает Миндже, сразу же шагая в сторону машины.       — Я на автобусе, — отвечает Пак.       — Не хватило?       Он только устало усмехается. Они спускаются к дороге и голову снова накрывает монотонный шум. Чимин шагает к остановке, постепенно погружаясь в слишком быстрое течение города, и сегодня снова ощущая, что оно вместе с тем и бесчувственное. Бесчувственное и быстрое. Мчится по своим делам, никого не щадит. Чимин поддаётся этому биению, в автобусе даже не чувствует давки, а на улице совсем не ощущает холод, пока ждёт Юнги возле супермаркета. Не смотря на утреннюю стычку, они запланировали киновечер.       — Привет, — безразлично бросает Юнги, подходя к Паку, когда уже совсем темнеет, а людей в магазин забивается всё больше — всем нужно заесть вечер пятницы.       — Привет, — зеркалит чужую интонацию Чимин.       Обоим ещё заранее ясно — они не будут ничего обсуждать. Чимин слишком устал, а Юнги к вечеру успокоился и смягчился. Так всегда и происходит.       — Тяжелый день был, — Юнги как всегда начинает свой рассказ, признанный увести от насущной проблемы. Чимин ему как всегда поддаётся — находит силы на всё понимающую улыбку и послушно плетётся следом.       — Я прошёл на курс со скидкой, — сообщает Мин, когда они направляются к морозильникам с пиццей.       — Прости, это который? — не удерживается от ехидства Пак.       — Диджитал, я тебе говорил, — игнорируя его интонацию, поясняет Юнги. — Вот и опыт монтажёра пригодился. Меня зачислили сразу на второй курс. Так что дизайнером я стану в ближайшее сроки, понял?       Он всовывает Чимину две пачки замороженной пиццы и отворачивается к холодильникам с напитками. Чимин устало приваливается к стеллажу и влюблённо наблюдает. Юнги на заре каждого нового увлечения всегда очень вдохновлённый и энергичный. И ладно что бросает так же быстро, как загорается. Чимину в жизни такого энтузиазма очень не хватает.       — Через полгода уже я буду твоим сладким папочкой, записывай, — важно заявляет он, прихватывая сразу две банки газировки, хотя Чимин такую никогда не пьёт.       — Записал, — усмехается Пак. Как будто он был бы против.

***

      Тихий расслабленный вечер с ними случается и протекается так, как и должен был, не смотря ни на что. Юнги с ворчанием возится с пиццей, Чимин приходит в себя после кипящего душа и старается не соваться лишний раз. Он на кухне мало чем способен помочь, да и к Юнги лишний раз лучше не прикасаться. Наверно, это однажды разрушит их, и об этом нельзя перестать думать. Так же, как нельзя перестать закрывать глаза. Качели тем и плохи, что с них так просто не спрыгнешь, каким бы человеком не был ты сам. А может, и нравится? Это всё происходит не просто так.       Они усаживаются на диван, разрешая себе поужинать сегодня в комнате, включают первое предложенное кино. Часто выбор фильма вызывает бурные сцены, но сегодня настроение совсем не то. Совсем не хочется думать. Чимин откидывается на спинку дивана. Есть совсем нет желания, не хочется вникать в фильм или разговаривать. Ничего.       Рука только тянется к Юнги. Пальцы пробегаются вверх по выступающим позвонкам. Под тонкой футболкой вздрагивают мышцы — занимается он на удивление усердно. Скоро и это надоест, а пока можно подшучивать и восхищаться. Чимин поглаживает и щекочет его спину, провоцируя тихое недовольство. «Не трожь, пока я не захочу!». Пак усмехается. Нравится ему это или нет… попробуй разбери. Он проскальзывает рукой выше и с глупой усталой улыбкой забирается пальцами в чёрные волосы. Чтобы мурашки по коже пробежали и пришлось обернуться с недовольным вопросительным лицом. И он оборачивается, окидывает оценивающим взглядом и заключает:       — Ты странный сегодня.       Он допивает эту дурацкую газировку, без которой не может прожить пару дней. Чимин не перестаёт возмущаться, а ему предлагают открыть окно. Он всего лишь… переживает, как никогда и ни о ком.       — Устал?       Снова щелчок переключателя. Вот и смягчается этот непредсказуемый Юнги. Отставляет стакан своей смертельной дозы сахара и усаживается совсем рядом, заглядывая в глаза.       Чимин, разморённый вечером, растекается по спинке дивана ещё сильнее и беззвучно, устало улыбается.       — Дурацкая работа, — шепчет совсем тихо Юнги, ещё не зная, насколько эта работа «дурацкая» в этот раз. Неужели тоже верит в лучшее? Он? Уловить бы в этом шёпоте то самое, что не даёт обниматься по утрам и говорить правду вместо защитных грубостей, но Чимин такому ещё не научился — его промах.       Юнги приближается так, что лица касается дыхание. Напряжённые глаза вблизи видят совсем плохо. Размытое лицо надвигается, но Чимин до последнего не закрывает глаза. Только веки дрожат вместе с ресницами, картинка скачет так, словно вот-вот перещёлкнет. Только не это.       Юнги громко целует его губы. Так чертовски неправильно, протяжно и необходимо. Он пересаживается на чужие колени и смыкает руки на шее позади, приятно льнёт к телу сквозь одежду. Ладони сами укладываются на его спину. Те же мышцы и позвонки, но под футболкой ещё теплее и красивее. Чимин улыбается прямо в поцелуй. Магия срабатывает снова — ему так хорошо в этот момент, что ничего, совсем ничего помимо не существует. И хочется продлить до бесконечности, хочется… знать, что так будет всегда. Но они живые, в этом и дело. Он растекается под лёгким красивым телом, соображает слабо, но всё равно отдалённо боится. Вспышками хочет прошептать «я тебя люблю», уронить на диван спиной и снова-снова-снова целовать. Вот ему опять двадцать, и так это хорошо. Юнги, наверно, тоже? Он такой искренний сегодня, в коротких перерывах на вздох. Веки тоже опущены, ресницы тоже дрожат, он лёгкий и чувствительный — коснёшься и задрожит. Чимин снова и снова гладит его спину. Кто-то мурлычет, кто-то вьётся и тянет вниз. И возможность лишиться в любую секунду — тоже часть игры. Подогревает, провоцирует, держит ещё крепче. Тело касается мягкой поверхности, это уже сродни глубоко обожаемому сну. Так же сюрреалистично в бликах от телевизора, под тон его же тихого звука. Момент, тогда задумываешься, как же сильно пришлось влюбиться. Чимин смотрит снизу вверх, исследует руками и взглядом уже без футболки и улыбается вновь и вновь. Его в этот момент, кажется, тоже любят, и сколько это продлится в этот раз? Он никогда не скажет, но на проницательные слова об усталости он делает это. Попробуй пойми его, попробуй предугадай.       Чимин приподнимается на руках, снова садясь, чтобы быть лицом к лицу. Смотрит недолго и потом без слов снова целует. Пожалуйста, продли это подальше.

***

      — Позавтракаем вместе?       Дежурный вопрос. Попытка не пытка, но пожалуйста, нет.       — Я не голодный, — Юнги отрезает непоколебимо.       — Я знаю, — печально усмехается Чимин. — И кофе не будешь.       Юнги провожает его подозрительным взглядом. Может быть, когда-нибудь чуть позже ему обязательно станет стыдно, но поддаться сейчас его тоскливому виду — значит, сделать очень большой и ошибочный шаг назад. Юнги пугает даже малейшая перспектива, а эти попытки подобраться заставляют вырываться ещё активнее. «Опасность!» — только и трубит в голове, как бы много чувств не приходилось к этому человеку испытывать.       Юнги поспешно выходит из дома, только на улице, в одиночестве и со звуком громкой музыки в наушниках ощущая себя собой. Почему он такой? Почему ради этого безмятежного чувство нужно прилагать столько неправильных усилий? Раньше мама донимала вопросами, когда он срывался на улицу покурить. Подышать за пределами крошечной однокомнатной квартиры. Теперь такая же «мама» игнорирует заполонившую его жизнь проблему и не перестаёт отстаивать своё дурацкое совместное утро, а Юнги от любого вопроса только сильнее закрывается и быстрее убегает прочь.

***

      Наверно, именно сегодня Чимин нуждался в утренних нежностях больше, чем в любой другой день. Стоило настоять на своём или правдиво рассказать о своих чувствах, но точно не зеркалить холодность Юнги. С другой стороны, он таким образом ещё пытается сберечь. Их отношения или чувства Юнги — уже другой вопрос. Чимин обижается на молчание Юнги, но потом точно так же умалчивает собственные переживания. Они друг друга определённо стоят.       — Готов? — спрашивает первым делом Миндже, когда Чимин садится в её машину. Сегодня они едут не в участок и не на место преступления, хотя последнее и кажется теперь более приятной перспективой. В сравнении с отделением психиатрической лечебницы для исключительных случаев.       Чимин громко сглатывает, мгновенно обнажаясь перед коллегой и не особо задумываясь, достаточно ли они для этого близки. Сегодня ему так тяжело, плохо и страшно, что он готов рассказывать об этом кому угодно.       — Я там ни разу не был, — признаётся он, уязвлённо поджимая губы.       — Помним, — кивает Миндже. — Надо же было так феерично избежать суда над Юном.       Чимин стыдливо отводит взгляд. Он действительно заболел тогда и уж точно не отлынивал от работы намеренно. Да и так уж нужно присутствие следователя в момент признания убийцы вменяемым? Технически… он упустил только один единственный день, когда пойманный ими и посаженный в психушку преступник ошибся в своей легенде и явно продемонстрировал своё психическое здоровье. Важность этого момента заключалась в пересмотре приговора, но для Чимина тот день значил совсем другое. Забирали Юна из психиатрической лечебницы два с половиной года назад. В момент, когда ведьма уже несколько месяцев содержался в тех же стенах.       Туда же за ним последовал пойманный восемь месяцев назад Чхве Имджон, осуждённый за серию насильственных эпизодов. В момент помещения его в лечебницу для особо опасных преступников присутствие следователя тоже не имеет особой необходимости, но всем в отделе поведение Чимина было абсолютно ясно и вызывало только сочувствие и понимание. Стыдился и молчал только сам Чимин, и он же единолично решил, что пора положить конец такому малодушию.       — Сегодня я должен там быть, — сообщает очевидное он, — тогда было не обязательно.       — Это правда, — пожимает плечами Миндже. — Так держать, агент Старлинг.       Чимин резко поворачивает к ней голову, вспыхивает, уже набирает в лёгкие воздух… а она вовсе не о том. Миндже заводит двигатель и пристально смотрит на своего мерцающего всеми эмоциями пассажира.       — Соберись, Пак, — примирительно просит девушка, — ты сам решил, что готов к этому.       Чимин оседает в кресле и мелко кивает. Он сам так решил — это правда. И только ему за свою решительность расплачиваться.       — Меня скорее огорчает бессмысленность этой поездки, — добавляет зачем-то он. Как будто этот бестолковый серый день можно было провести как-то более приятно, чем в поездке в психиатрическую лечебницу. Они бы занялись разбором улик и показаний, ломали бы голову безрезультатно и ждали заключений оставшихся экспертов. А так они займутся тем же самым в дороге, разбавят это дело кофе в придорожной зебегаловке и, может быть, даже немного расслабятся в монотонном движении по малознакомым районам.       — Смотри на это, как на качественное выполнение работы, — советует Миндже. — Имджон тогда точно был на свободе и действовал он всегда беспорядочно. Поговорив с ним, мы определим однозначно, что он не убивал девчонку, и с чистой совестью вернёмся к своим дебрям. Это уже гораздо больше, чем ничего.       «Всегда», «однозначно», «гораздо». Чимин успокаивается под звучанием её уверенных слов и ненадолго даже верит в них. Это и правда лучше, чем осознавать тупиковость большинства их обязательных действий. Это глупая часть их работы, но без неё ничего не сдвинется с мёртвой точки.       — Как твой муж мирится с твоей работой? — вдруг спрашивает Чимин, сразу же осознавая, насколько глупо это звучит. А как супруги «мирятся» с ночными сменами в скорой помощи, экстренными вызовами из пожарного депо и длительными вахтами в шахтах? Сказав эту глупость вслух, Чимин успевает наконец задуматься глубже, чем это доводилось ему до, но Миндже возвращает его в действительность:       — Мы живём отдельно.       Чимин хмурится, удивлённо глядит на коллегу.       — Ты не говорила.       — Ему родители передали семейный бизнес в Ансане, — ровно отвечает Миндже. — Вот уже второй год живём на расстоянии.       — Тебя как раз повысили тогда, — задумчиво тянет Чимин. — Глупо было бы бросать карьеру.       — Как удобно всё сложилось, правда? — жутко проницательно проговаривает Миндже, на секунду отводя взгляд от дороги. Чимина пробирает неприятный холодок. Она не спрашивает о Юнги и его нежелании делить молодого человека с всепоглощающей работой. Она просто наверняка знает, какого это, как знает и то, что внезапно свалившийся бизнес пока что спасает её брак. А может ли быть как-то иначе? Чимин вспоминает, с каким презрением смотрит на расплывшихся в семейной жизни коллег, которые уходят с работы как по часам, обедают домашней едой, а в перерывах обсуждают детские сады и строгость корейского образования. Чимин всегда на них злится, не стесняется попрекать в неэффективности, но на деле скорее всего очень сильно завидует.       — Не загружайся ради бога, — просит Миндже чуть мягче. — Мы с тобой отличаемся ещё и нездоровым пессимизмом. Но стоит помнить, что не обязательно всё сложится так, как рисует больное воображение.       — Не обнадёживаешь, — качает головой Пак. — По-твоему мы едем в верном направлении?       Миндже резко и громко смеётся. Впереди вот-вот появится фасад психиатрической лечебницы.       — Технически… — тянет она, — медкомиссию мы успешно проходим.       — Ещё бы, — бросает Чимин, всё-таки позволяя себе улыбнуться уголком губ. Без чёрных шуток они оба оказались бы в смирительных рубашках гораздо раньше.       Они заезжают на парковку, Миндже без слов выходит из машины, а Чимин может и хотел бы снова услышать от неё ободряющее «готов?». С другой стороны не хочется строить из себя неженку, не способную за столько времени справиться с потрясением средней тяжести. Чимин выходит из машины решительно и внешне непоколебимо. Сколько раз он представлял, как зайдёт в это здание? В бесконечных кошмарах он успел выучить эти стены от и до. Иногда он заходил туда вместо здания суда, иногда вёл психопатов внутрь собсвенными руками, иногда вели его… Каждый сон отличало главное — полная неразборчивость. Никогда ещё картинка не была такой чёткой и реалстичной, как сейчас, и потому прожитые во сне потрясения перед лицом реальности абсолютно ничего не значили. Чимин, может, и следователем себя увидел впервые во сне, но хорошим сотрудником его это точно не сделало. И сейчас совсем не время рассуждать о важности иллюзорного мира нашей психики. Чимин заходит внутрь. Шаг сопровождается тонкой болью в стопе. Рана давно зажила, даже аккуратный шов затянулся, но стены незнакомого здания сходятся вокруг, вдавливают тело внутрь, демонстрируя на натянутой коже что-то ужасное. Чимин испуганно отмахивается от этого чувства, внешне старается себя никак не выдавать. После него он поймал ещё одного безумного убийцу, но то дело улетучилось из памяти мгновенно, стоило только закрыть довольно тонкую папку с документами.       Сейчас, сидя перед ним в отдельной комнате, Чимин ничего к нему не чувствует. Чхве Имджон — мелкое и теперь уже абсолютно безобидное существо. Он медленно дышит под действием сильнейших препаратов, медленно шевелится и невыносимо медленно говорит. Миндже злится и всё пытается вести свой допрос, словно хочет ухватиться за мельчайшие отголоски правды. Но это ни к чему не приводит, как не должно было привести и с самого начала. Человек перед ними — убийца, но последние жертвы ему никогда не принадлежали. Это становится очевидно ещё до того, как Имджон договаривает свои невыносимо долгие ответы. Миндже спрашивает строго и по фактам, достаточно всего лишь кивать или качать головой, но он всё тянет из себя едва связные звуки, всё пытается высказаться онемевшим языком, привлечь к себе такое необходимое внимание…       Чимин шумно скользит ножками стула по полу. Они все такие. Все пытаются заявить о себе. Этот Имджон, родители Юи, Пусанская ведьма. Чимин больше не произносит его имя даже в своих мыслях, но именно этим и выдаёт свой проигрыш. Если он тоже грезил быть замеченным, ему это удалось сполна. Если он имел такую цель, если была хоть какая-то цель в принципе — это хотя бы малейшее успокоение для сходящего с ума следователя. В противном же случае всё напрочь лишается смысла — этот допрос, поиски убийцы несчастных девочек, да и вся эта сумасшедшая работа целиком. Что вообще в этой грёбаной жизни имеет хоть какой-то смысл? Все бегают вокруг до около, вертятся и что-то громко о себе кричат. Заявляют. Все они в сущности своей одинаковы. Пустышка-следователь, и точно такой же его подопечный. Серая безликая оболочка, держащая в страхе половину страны. Это маска. Маска… Чимин рывком встаёт из-за стола и в два шага покидает крошечную комнату. Жуткая кровавая маска на стене позади Имджона. Он ли там был? Чимин в ужасе прогоняет от себя наваждение. Нога ноет на каждом шагу, боль расползается всё дальше, иногда отдаёт во вспоротый живот. Задевает лёгкие, тяжело дышать. Чимин ощущает лезвие и прикосновение стерильных, прикрытых перчатками рук. Они проникают внутрь, в самое нутро, они касаются Юнги и… Того, кого уже не вернуть. Так какой же прок от полицейского, если люди уже мертвы, если самое страшное, что может приключиться с жизнью, уже случилось? Чимин беспорядочно, загнанно продвигается по сузившемуся коридору, проходит бесконечные двери, боясь взглянуть в маленькое окно. Он там. Он совсем рядом. Он шагает тут же, прямо за стеной, преодолевая преграды и пристально, с безумной улыбкой глядя через мутные окошки. На него, за ним — за кем угодно. Его поступки никогда не имели смысла. И пусть заливался слезами прямо в зале суда и уже в лечебнице умолял пустить на похороны… Любовь им движила? Любовь так не работает. Чимину ли не знать. Он любит, но боится пошевелиться. Парализовано принимает чужие движение. Чем не убийство? Так в чём же разница и в чём в конце концов смысл?       Он крепко закрывает глаза в широком гулком вестибюле. Кругом какие-то люди — персонал, больные, редкие посетители. Его не могут вот так выпустить на прогулку. Его здесь быть не может, но Чимин летит к выходу с закрытыми глазами, ориентируясь только на эхо, оставляемое собственным сердцем. Оно вот-вот выпрыгнет и оставит его одного. Ужасно, это всё просто невозможно вынести в одиночку. Оказываясь на улице, Чимин резко оборачивается к зданию лицом и всматривается в закрытые решётками окна. Как будто может предотвратить что-то, как будто его могут на месте выжечь одним единственным взглядом. Он смотрит, смотрит, но видит только отражённое в стёклах небо — картинки, за одной из которых прячется он. Незримый, но навсегда привязанный к Чимину призрак.

***

      Он просто хочет оказаться дома. Выбросить из головы эти невыносимые чувства, преодолеть и сберечь себя — самое главное. Ему так хочется иногда просто обнять себя и спасти от кромешного ужаса, как будто это фатальное ощущение краха ступает рядом с ним на протяжении жизни. «Мы пессимисты», — говорит Миндже. «Хватит драматизировать», — с пренебрежением улыбаются родители. «Ты просто зациклился», — добивает Юнги. О, этот Юнги. Чимина пробивает на странный полусмех-полувсхлип. Люди на остановке косятся и сразу же становится стыдно. Он же не обезумевший клоун-аниматор в конце концов. Просто скучный следователь, всё возводящий свою обыденную проблему в абсолют. Люди умирают постоянно, и дети — совсем не исключение. Но почему так колотит? Почему не идут из головы стены психиатрической лечебницы? Почему так тошно, почему девочка лежит перед глазами, почему одновременно хочется и не хочется идти домой?       Чимин обходит здание дважды и с десяток раз смотрит на застывшее время — совсем не двигается и на экране блокировки назойливое окошко с сообщением. Это оттаявший вновь Юнги требует встречи. Именно что требует. Чимин снова усмехается. Нужно ему это? Он пешком поднимается на свой этаж.       В квартире тихо и свет горит. Юнги сидит на кухне, привычно обложенный гаджетами, бумагами и пеплом. Вообще-то Чимин был против курения в квартире. Вообще-то Юнги уже пару раз бросал вредную привычку. Но вот тошнотворный запах просачивается снова и Чимин каменеет немного, в этот раз решая не быть слишком мягкотелым.       — Я видел твое сообщение, — сразу же заявляет он, проходя на кухню и встречаясь там с крайне недовольным лицом. Как это всё абсурдно на самом деле. Сначала Юнги молча начинает его избегать, а потом сам же жаждет встречи и обижается на негласный отказ.       — И что? Сложно было ответить «нет»? — прямо бросает он, своей вины совсем не ощущая. Он и не умеет, зло думает Чимин, вставая совсем рядом.       — А ты не задумывался, почему твое паршивое настроение мы каждое утро терпим, а мое нет? — вдруг прямо спрашивает он, строго и грубо даже глядя в глаза снизу вверх.       — Что?..       Надо отдать должное — за проведённое вместе время Юнги слегка разучился держать свою непроницаемость при Чимине. Стоит спросить его напрямую и он неизбежно треснет.       — Сегодня я был в психиатрической лечебнице. В той самой.       Юнги окончательно притихает. Мгновенно понимает, что к чему, и выбирает любимую свою стратегию. Промолчать-убежать-спрятаться. Чимина это сейчас неимоверно злит и он срывается. Преодолевает оставшееся между ними расстояние, резко ставит ногу Юнги на бедро и опирается на опешившего парня своим весом.       — Помнишь что тут? — грубо спрашивает он, резко задевая ладонью правую стопу. Юнги кривится от боли. — Помнишь, как перевязывал мне эту странную рану, а она все кровила и кровила?       Юнги с отвращением отводит взгляд. Это было невыносимо. Такие раны не должны так долго заживать, но Чимин снимал повязку и всякий раз видел только кровь. Он долго хромал, пачках полотенца и простыни, каждый раз следил с нетерпением за тем, как разматываются окровавленные бинты, и каждый раз покрывался ужасом. Как будто незаживающая рана не просто напоминала ему о пережитом ужасе. Она лишний раз доказывала, что всё так просто для него не закончится. Да и закончится ли вообще? Заканчиваются ли кошмары во вселенной, где не самое страшное ножевое ранение не заживает неделями?       — У меня новое серьёзное дело, — тише, с нажимом проговаривает Чимин, нагибаясь к Юнги ближе и заставляя смотреть на себя неотрывно. — И я в душе такой же испуганный ребёнок, как ты, — озвучивает печальную правду. — Только не травлю тебя лишний раз своим характером.       Юнги пристыженно отвозит взгляд. Хочется ругаться и доказывать свою правоту, хочется защититься от несправедливого нападка, но противное чувство стыда так просто не вытравить. Всё-таки он не прав и с большим трудом проговаривает отдалённый ответ:       — Я ещё в первый вечер понял.       Чимин тяжело и понимающе вздыхает. Он устало роняет голову и наконец убирает ногу с загнанного в угол Юнги. Он изменился за прошеднее время. Он стал старше и утвердился в своём характере, но появилось и ещё кое-что — искренность. И пусть он всё ещё не говорит, пусть не объясняет свои импульсивные побеги — чувство из него теперь так и сочатся, и Чимин видит это даже сейчас.       — Разговор по душам мы даже не рассматриваем? Ты для них слишком занятой, — печально улыбается Чимин, присаживаясь перед ним на колени. Доверительный жест, но Юнги на него не ведётся.       — Думаешь, я просто так в эти бесконечные обучения кидаюсь? — совсем тихо роняет юнги.       — Я думал, ты ищешь себя, — хмыкает Чимин.       — Это тоже. И тебе не помешает.       Чимин всё продолжает устало и так невыносимо «по-взрослому» улыбаться. Как будто понимает всё и точно знает, что́ приносит в жертву. Как будто он всё в этой жизни понял, а неправильно поступает намеренно, ступая своей неповторимой дорогой.       — Ты хоть задумываешься, что тебе даёт эта дурацкая работа? — всё-таки выдаёт Юнги, быстро цепляясь за то, что и так тревожит его уже долго. — Какой в этом всём смысл, если ты так мучаешься?       Молчит. Стирает наконец это дурацкое выражение с лица, укладывает голову Юнги на бедро. Как же он отвык задавать жизни такие вопросы серьёзно и в здравом уме. Это всё остаётся в юности или малодушных припадках, изводит безвыходностью в самых уязвимых точках. Потом затихает и создаёт иллюзию правильного выбора. Пускает пыль в глаза.       Юнги тошнит от этой тишины в ответ на свой вопрос. Он рывком встаёт, скидывая с себя Чимина, и безразлично в своей манере бросает:       — Пошли погуляем.       Чимин неторопливо встаёт и идёт.       На улице стремительно холодает, а они идут практически друг за другом — Юнги решительно шагает впереди, куда-то ведёт, а Чимин плетётся следом, не отстаёт, но и не равняется шагом.       — И куда это мы? — всё-таки спрашивает он, когда район совсем походит на промышленный, а Юнги внезапно сворачивает на темный съезд, прямиком к проржавевшим железным воротам. Он открывает их, чем удивляет Пака, но на вопрос не отвечает. За воротами оказывается асфальтированная площадка и крошечная будка. Юнги исчезает в ней на минуту, а после так же без слов ведёт Чимина к припаркованной под деревьями машине.       — Прыгай, — бросает Юнги, открывая машину и садясь на водительское. Перед этим снимает с крыши магнитную шашку. «Такси?» — успевает глупо предположить Пак, и тут же понимает — автошкола. Он садится на пассажирское место, задевая ногами продублированые для автоинструктора педали.       — Внезапно, — присвистывет Пак.       — Скоро пойду сдавать, — безразлично сообщает Юнги. О планах получить права он говорил много, но точно не рассказала, что уже начал. Что уже умеет водить…       — Это безопасно? — сразу же уточняет Чимин, машинально застёгивая ремень, когда Юнги заводит двигатель.       — Хотя бы сейчас выключишь своего полицейского? — обрывает его Мин и резковато срывается с места. Чимин крепко хватается за ручку.       Он делает два круга по полигону, раскидывая по сторонам мелкую гальку и опасно скрипя шинами. Потом выезжает в город.       — Это безопасно? — повторяет явно напуганный Чимин.       Юнги ему не отвечает. Не было бы это опасно, они бы сюда и не пришли именно сейчас. Юнги до того мечтал покатать своего бойфренда на машине, что вытерпел три месяца молчания, но тут совсем другой случай. Он выезжает на дорогу и вклинивается в редкий поток машин. Да, это опасно, но в этом и фишка. Вместе с двигателем разгоняется и тело, оно оживляется в прямом смысле, пока рядом замирает от страха Чимин. И он жив тоже. Пускай не дышит и смотрит во все глаза, но выглядит в этом состоянии живее, чем за всё последние дни. Юнги того и добивается. Не гонит машину, не рискует, но достаточно пугает Чимина, чтобы выбить из колеи, чтобы взбудоражить, чтобы напомнить. Он не знал Пака до того злополучного дела, но практически уверен, что работа сосет из него соки с самого начала. Двадцатилетний Чимин точно был не таким, и именно ему ещё можно было задавать вопросы. Он бы ответил что-то глубокое и романтичное, сразу же влюбил бы в себя такого же впечатлительного Юнги. Они разные, но тогда все равно смогли бы понять друг друга. Но вышло бы что-нибудь? Да и разве не любит Юнги того Чимина, что сидит с ним в машине сейчас? Повзрослевшего и задавленного жизненным грузом, потусневшего и уже со всем смирившегося. Ему не нравится его жизнь, но он от непонимания продолжает. Как же это раздражает. Как же страшно через пару лет свалиться в ту же яму… Юнги жмёт на газ и с трудом вписывается в поворот. Поездка по ночной окраине совсем не такая романтическая как может показаться. Темно, опасно, безлюдно. Честно — так себе она перерождает, и Юнги злится вдвойне. Он уже не может найти выход из чужой апатии, и самого его засасывает туда же — как больно это осознавать.       Он заезжает обратно на полигон и паркуется резко и криво, подставляя старую убитую машину потокам мелкого мерзкого снега. Их бьёт налётами порывистый ветер, и пусть в салон совсем не проникает, Юнги чувствует сейчас ровно то же самое. Сейчас, по утрам, последние пару лет. Это какое-то невыносимое метание, сводящее с ума и заводящее в тёмный угол — никуда из этого состояния не деться. Юнги всё пытается, забивает себе голову новыми увлечениями, бестолковыми навыками и тревожными мыслями, показывает Чимину характер, выплёвывает из себя резкие слова и поступки. Носится из стороны в сторону, но на деле узнает, что всего лишь растрачивает энергию. Безумная поездка по ночному городу не приносит никакого удовольствия, собственный характер уже надоел до крайности, и у Чимина на коленях тошно.       — Мне неудобно, — выходит не своим голосом, совсем хрипло и сбито, когда он оказывается на соседнем месте. Одежда липнет к коже, сводит ноги, макушка упирается в мягкий потолок. Наверно, электризуются волосы…       — Зачем залез тогда? — усмехается Чимин, но тут же меняется, всматривается напряжённо в искажённое лицо. — Ты чего?       — Всё не так, — Юнги, наверно, впервые звучит настолько жалобно, захлёбывается этим дурацким чувством. Он не хочет быть тут, в этом моменте. Он не хочет этого сочувствия к себе, этого надломленного узнавания и понимания, потому что в том и кроется вся проблема. Он не хочет, чтобы его настолько хорошо понимали.       — Что не так? — невыносимо мягко спрашивает Чимин и тянет свои вездесущие руки. Юнги брыкается вдруг, мечется, бьётся телом о неудобную невыносимо раздражающую его машину. — Эй-эй, ты чего?       Всегда он такой. Полчаса назад выглядел неживым под грузом собственных проблем, а теперь жалостливо искажает лицо и что-то спрашивает своим невыносимым мягким голосом.       — Тебя что-то тревожит?       — Как ты догадался? — шипит Юнги.       Чимин смеётся. По-доброму улыбается, всё-таки дотягиваясь до него руками.       — Что не так? — направляет он, и Юнги вдруг сдаётся.       — Хватит делать это!.. — запинается на самом первом, путается, злится снова. — Я не хочу, чтобы ты так сильно приближался! — вылетает совсем откровенно.       Чимин терпеливо выслушивает, поглаживая по спине и ненавязчиво к себе притягивая.       — Это пройдёт, — примирительно шепчет он.       — Да прекрати ты свои… — Юнги запинается, утыкаясь лицом ему в плечо. Вдруг откуда-то льются слёзы. Словно вентиль открыли. И чувства разочарования затапливает холодный салон. Юнги что-то стонет в плечо и до последнего не обнимает в ответ. Они неизбежно движутся по протоптанной дорожке любви и слияния, но что если Юнги любит, но сливаться совсем не хочет? Это всё лживо, какие бы чистые намерения не стояли позади. Чимин обнимает его, успокаивает, понимает и не понимает одновременно.

***

      Непривычно просыпаться вместе, но нужно признать — Чимин знал или надеялся, что сегодня он не сбежит.       — Проспал? — хрипло усмехается он, перекатываясь на бок и укладывая голову на торчащее из-под одеяла плечо.       — Сейчас передумаю, — ворчит Юнги, слегка дергаясь, но на самом деле Чимина от себя не прогоняя.       После сна вечерняя истерика кажется липкой, тёмной и глупой. Юнги хмурится, старается не вспоминать лишний раз, но в голову так и лезет. Пока не осознаешь каждое вылетевшие слово, легче не станет. И потом не станет тоже, но это уже совсем другой вопрос.       — Я постараюсь приехать пораньше, — зачем-то обещает Чимин, целуя прохладную кожу.       — Не старайся, — бросает Юнги, но сразу смягчается: — у меня экзамен сегодня. Скорее всего это надолго.       Чимин печально вздыхает.       — Может быть, я скажу, что проверил тебя, и водишь ты вполне достойно? Я тоже своего рода инспектор…       — Инспектор, — усмехается Юнги и садится на кровати. Ты вчера чуть в обморок от страха не упал.       — Ты был довольно резок, — осторожно замечает Чимин и тут же оказывается прижатым к подушкум, — и непредсказуемым.       — Разве я не всегда? — уточняет Юнги, нависая сверху.       — Это не совсем комплимент, — признаётся Чимин, на что ему хмыкают в лицо и отпускают. Непредсказуемость, произошедшая в машине после поездки — точно не признак благополучия.       Может, и не благополучие, но в в машине вчера произошло так много, что уложить все чувства удастся точно не сразу. Вырвавшееся грубое напоминание о прошлом только дополняет внезапную мысль — Чимину этого нового опыта точно не хватало. И он его проглатывает и благополучно усваивает, беря от Юнги может и не самое лучшее, но точно необходимое.

***

      Дальше тянутся бесконечные рутинные будни. Если вам кажется, что хоть какая-нибудь работа может обойтись без серийного повторения осточертевших действий — вам кажется. Романтизированный следователь в вашем любимом сериале, и тот утопает в скучной однообразной работе. По крайней мере Чимин надеется, что он хотя бы со стороны выглядит так же красиво-устало, как это показывают в кино. В противном случае выходит совсем печально.       — Ты вообще к чему это гнёшь? — вырывает его из размышлений вечно недовольная Миндже.       Обеденный «перерыв» они проводят за столиком в ближайшей забегаловке, на котором тарелки теснятся с бумагами и папками.       — Ты не понимаешь, — настаивает Чимин.       — Потому что смысла нет. Что тут понимать? — вспыхивает девушка, неаккуратно ставя кружку кофе на бумаги. Тёмные капли падают на верхние листы, перекрывают подчёркнутое «вознаграждение» со знаком вопроса. Чимин уныло смотрит на свои же записи и так же вопрошает. «Стоит ли?» и «откуда вообще взялась такая идея?».       — Ты не понимаешь, — упрямо подтверждает свои слова Чимин и обиженно решает не делиться своими догадками с коллегой хотя бы ближайшие минуты.       — Ты не те вопросы задаёшь, — не унимается Миндже. — Что ты докопался до этой семейки? И деньги эти… — девушка тычет пальцем в то же слово. — Тебе ли не знать, что происходит, когда появляется объявление о вознаграждении за любую информацию.       — Это не я придумал, — обиженно бросает Чимин, но остаётся неуслышанным.       Вообще-то он не откровенными глупостями занимается. Да, его мысли слегка выходят за рамки привычного алгоритма действий, но расследование он не стопорит. Скорее даже развивает. Подобные разветвления способны завести в тупик, но так же могут раскрыть происходящее с совершенно иной стороны. Чимин, в конце концов, не какой-нибудь неумелый стажёр, а устоявшийся профессионал со своим взглядом и рабочими методами. Он может позволить себе мыслить не по указке.       — Я понимаю, широта твоей души не позволяет тебе не затрагивать моральную сторону вопроса, — паясничает Миндже, старательно опуская коллегу на землю, — но давай ты перестанешь распыляться на сомнительные предположения.       — Отвяжись от моих сверхурочных, — заявляет Чимин, выдёргивая из её пальцев свой листок.       — Пак, серьёзно, — вздыхает девушка, — зачем тебе это?       Чимин вздрагивает. Осторожно поднимает взгляд и с опаской смотрит Миндже в глаза. Зачем ему это? Вопрос теперь без остановки вертится в голове. Зачем? Бесконечные вопросы, тупиковые допросы, хроническая усталость. «Что вы можете сказать о семье Кан?» Зачем ему это? Глаза слипаются, болит спина и настроение окончательно падает. Зачем ему узнавать неприятные подробности? Только вера в людей окончательно рушится, осадок внутри толщиной с руку, и слово «работа» окончательно лишается смысла. Он видит перед собой бесконечные лица, слушает безразличные слова, и его закручивает, закручивает на визжащей от скорости машине. Хочется домой, хочется обратно, хочется уехать… ехать, двигаться в правильном направлении, точно по экзаменационному маршруту, и в конце обязательно заполучить своё золотое право — свою возможность жить по собственным правилам. «Зачем? — вторит Юнги, — какой смысл?». Выходит, он намеренно движется к сдаче точно такого же экзамена? Чимина зависть вдруг протирает. Как же он мог не осознавать своей пассивности? Он разделывается с бесконечным потоком допрашиваемых и бежит как можно скорее домой, торопится, чтобы выплеснуть и наконец развить своё новое знание. Распахивает дверь квартиры с выдающимся чувством новизны, приближения к открытию и там… пусто. Юнги сдаёт свой экзамен сегодня, а Чимин вдруг настолько сильно расстраивается, что снова чувствует себя импульсивным подростком.       Он шагает по тёмному коридору, не сразу снимает пальто. Так тихо. Когда он в последний раз ночевал один? Это не то же самое что собираться в одиночестве на работу. Ночь всегда окрашивает чувства своими тонами. Чимин бродит по квартире напрочь опустошённый. Роняет прихваченные с работы бумаги, обжигается чаем, путается в пуговицах на рубашке. Зачем? Все смазывается, нарушается зрение и восприятие, все теряется. Раньше умудрялся посвящать одинокие вечера сверхурочной работе. Когда-то… и для чего было выгадывать эти несчастные часы? Руки опускаются сами собой, а потом тянутся к себе же, чтобы обнять. Сейчас кто-то обязан быть рядом с ним, что забрать своё проклятое «зачем» и раз и навсегда заключить, что без него дома уже никогда и никак.

***

      Как это часто бывает, расследование не двигается с мёртвой точки, а истерия вокруг него стремительно накаляется. Семейство Кан отчаянно требует полицию объявить денежное вознаграждение за любую информацию о пропавшей Юи, поездки в их район становятся совершенно невыносимыми из-за наплывов встревоженных граждан. Паника расползается мгновенно, и людям совсем немного надо, чтобы перевести её в агрессию. Кто-то содействует и верит в силу правосудия, а кто-то откровенно насмехается. Миндже стирает дворником плевок с лобового стекла, Чимин спокойно смотрит мимо пронизанных ненавистью глаз, дорога сужается, все прохожие остаются позади. Сегодня стало известно, что следователи будут разговаривать с одноклассниками Кан Юи. Кто-то считает это действие правильным, кто-то опасается, кто-то злится, но подъезжающая к школе машина вызывает однородное отторжение. Кажется, это последний рубеж, пройдя который, прежним остаться уже невозможно.       — Ты вообще сериалы смотришь? — безразлично спрашивает Миндже, наконец въезжая на закрытую территорию школы и оставляя испуганные лица за забором. — Хоть когда-нибудь допросы детей приводили к полезным выводам?       — А ты вести расследования по сериалам училась или в полицейской академии? — осаждает её Чимин.       Миндже выходит из машины, раздражённо хлопая дверью. Нужно отдать ей должное — она не понимает так и не озвученную теорию Пака, но покорно выполняет все его требования, не высыпаясь вот уже который день. Потому что своих идей нет, думает про себя Чимин, но молчит. Она не так талантлива и сама же это признаёт, злясь, протестуя, но в конце концов прислушиваясь к коллеге. Почему? Ущемлённое эго? Конкуренция? Карьерный рост?       — Ты знаешь, за что тебя ценят и очень опасаются в полиции, — на ходу бросает Миндже, звонко цокая каблуками по асфальту.       — А ты боишься остаться за бортом? — всё-таки спрашивает Чимин.       Они останавливаются посреди двора, далеко за спиной шумят люди, от школы навстречу уже идёт директор. Двое следователей ненадолго сцепляются взглядами.       Чимин — одиночка. Это всегда было так. Он работал в команде, прислушивался к наставнику, но всегда держал всё в себе и в последний момент срывался, обожжённый безумными догадками, и раскрывал самые громкие дела в одиночку.       — Ты как концовка «Властелина колец», — вдруг совершенно серьёзно выдаёт Миндже. Чимин прыскает, но смешок выходит какой-то неловкий и моментально обрывается. — Вроде всё хорошо, но раны такие остались, что прежним уже не стать.       Чимин незаметно переносит вес тела на левую ногу.       — Я боюсь, что однажды ты не выкарабкаешься, — заканчивает Миндже и уходит по направлению к школе. Чимин уныло смотрит ей вслед.       Она вовсе не пытается выжать более талантливого следователя из отдела. Она переживает, что их отдел может такого следователя рано или поздно лишиться. И это… должно быть очевидно. Навязчивое «зачем?» вдруг проясняется у Чимина в голове. Он смотрит вперёд. Миндже оборачивается на ходу. Ветер вздувает её огненные волосы. Точно пожар, только очень неестественный. Чимин впервые задумывается о том, что это не натуральный цвет, но он никогда не замечал отросших корней.       — Что встал? Идём, — бросает девушка. Чимин поспешно шагает за ней.       В школе тихо, пусто и очень гулко. Каменные полы отбивают каждый шаг, эхо голосов долго прокатывается по коридорам. Директор тараторит что-то об особом устройстве учебного процесса для сегодняшнего дня, не раз повторяет о благополучии и безопасности учеников. Чимин только незаметно покачивает головой. Удержать детей в полном благополучии и безопасности просто невозможно, когда речь заходит о вещах, которые в принципе не должны детей как-либо касаться. Они уже никогда не забудут смерть своей одноклассницы, разговор со следователями и ощущения непреодолимого ужаса непонимания. Если подобные события ломают сформированную психику взрослого человека, что можно говорить о ребёнке.       — Мы объяснили им ситуацию, — всё продолжает директор. — Озвучили им, что следователи придут просто поговорить, что это необходимо для поддержания их же безопасности.       Чимин и Миндже осторожно переглядываются. Кто бы позаботился так же о них самих.       В классе стоит ожидаемый галдёж. Дети, предупреждённые о приходе полиции, возбуждённо перешёптываются, ёрзают на местах и заваливают вопросами учителя. «Наверно, — думает Чимин, — эти дети уже опередили своих сверстников, услышав шокирующие новости о девочка». Эта мысль подтверждается, когда они начинают разговор с первым учеником.       Даже удивительно, насколько ровно идёт диалог. Мальчик запинается от волнения, но всё же отвечает связно и по делу, под конец начинает доверчиво заглядывать следователям в глаза. Миндже задаёт рядовые вопросы о связи с пропавшей, о последних встречах с ней, о её настроении в день исчезновения, о подозрительных моментах. Чимин в конце обязательно добавляет вопросы об отношениях в классе, об исключительных чертах Юи и обо всём, чем ребёнок хотел бы, но не мог поделиться. Так повторяется из раза в раз, и на пятнадцатом ученике Миндже начинает раздражённо вздыхать.       — О чём ты?.. — устало шепчет она, когда всем дают недолгий перерыв. Чимин выходит в коридор, чтобы размять затёкшие ноги, и в гулком эхо и во всё той же тишине находит подтверждение своей главной догадке. Всхлипы разносятся по коридору, и Миндже не может их не слышать. Дверь распахнута, девушка щурится, следя за тем, как Чимин медленно подходит к стоящей в самом углу девочке. Она чуть младше, явно не из того же класса. Чимин присаживается рядом с ней, чтобы поровняться ростом, и что-то успокаивающе шепчет. Миндже срывается с места, злится, пытается остановить выходящего за рамки коллегу, но с каждым шагом всё больше тонет в осознании, которое окончательно вспыхивает после трёх коротких слов:       — Они травили её.       Девочка заливается слезами. Чимин испуганно смотрит на Миндже и ждёт от неё поддержки, но та подлетает за секунду и хватает Пака за плечо, встряхивая, чтобы привести в чувства, но вместо этого случайно сталкиваясь с ним взглядами снова. В глазах полное узнавание и понимание, которое зрело в них обоих ещё тогда, когда они только разбирали детали, когда смотрели на тело, когда разговаривали с родственниками.       — Я расскажу, — всхлипывает девочка. Директор бросается её успокаивать, но потока чувств прервать не может. — Ей не купили новую форму, а старая уже рвалась, и все смеялись. Порвали юбку… она плакала на уроках, а потом ждала в туалете после, пока все уйдут, потому что боялась идти домой!..       Миндже испуганно кривится, вдруг нервно дёргает прядь своих волос. Чимин, высвобождаясь из её рук, снова подходит к плачущей девочке. Директор пытается закрыть её от следователя, но не может.       — Они часто ходили за ней после школы…       — Они? — тихо спрашивает Чимин.       — Знаем мы этих, — вклинивается диреткор. Он снова начинает нервно тараторить и запинаться через слово. — Это обычные детские игры. Жестокие, может… А кто с таким не сталкивался.       Чимин молча опускает голову. Хаотичные повреждения на одежде, раны, полученные только в результате аварии, неблагополучная семья, агрессивная обстановка. Версия о потасовке с одноклассниками всегда имела место, а теперь непонятно, что приходится чувствовать — облегчение или ещё большее расстройство. Серия убийств — головная боль для любого следователя, но сейчас Чимин совсем не думает о работе. Не переживает о предстоящих допросах и муторном выяснении подробностей, не рассчитывает, как мало времени сможет посвятить Юнги, не заботится о том, насколько вложится в дело эмоционально.       — Вам нужно прийти на допрос, — строго бросает Миндже, пресекая бестолковые реплики директора.       Все здесь всё понимают. Провалы в воспитании детей — штука настолько распространённая и очевидная, что уже перестаёшь удивляться. В ком-то взращивают агрессию дома, кого-то не замечают, кого-то не защищают. А после случаются инциденты и все удивляются, разводят руками и причитают. Как же так?       — Сегодня ты не будешь спорить с тем, что нам необходимо выпить? — спрашивает Чимин в машине, когда они без церемоний отавляют перепуганного директора наедине со своими ошибками, и уходят из школы, где всё отсылает к уже произошедшим непоправимым ошибкам.       — Мы не нашли Юи, — зачем-то напоминает Миндже.       — Найдём, — печально, но уверенно заверяет её Пак.       — Думаешь, она закончила так же? — после недолгой паузы спрашивает Миндже.       — Практически уверен.       Дорога к бару проходит без разговоров, только Миндже тихо ругается на выпавший снег. Чимин бездумно смотрит на кружащиеся за окном хлопья. Выглядит красиво, но колёса скользят и дворники едва справляются с первой метелью. Сегодня совсем тепло, и снег тает, едва ли касаясь грязного асфальта. Юнги сегодня сдаёт практический экзамен. Наверно, будет сложнее, чем обычно. Чимин достаёт телефон, собирается написать что-нибудь подбадривающее или попросить позвонить сразу после, но вспоминает вечный режим «не беспокоить» на чужом телефоне и с досадой блокирует экран. Ему тоже сейчас нужна поддержка и, наверно, неправильно находить её в ком-то другом. Чимин сидит напротив Миндже в полумрачной забегаловке и вдруг думает, что никогда не имел настоящего друга. Он был одиночкой, увлекал себя хобби и учёбой, потом растворился в партнёре и принимал поддержку только от старшего коллеги. Когда Намджуна и Хосока не стало, Чимин словно окончательно повзрослел и то ли страшно стало привязываться, то ли такие краткосрочные связи полностью утратили смысл.       — Как тебе это удаётся? — вдруг спрашивает Миндже, опустошая вторую стопку. Чимин вспоминает прошлый корпоратив, на котором выяснилось, что Миндже абсолютно не восприимчива к алкоголю, чего нельзя сказать о самом Паке. Она говорит чуть больше обычного, выглядит более расслабленной, но голову не теряет.       — Ты о чём? — хмурится Чимин.       — Ты как будто лучше чувствуешь людей, — со вздохом признаётся Миндже.       — Я?       — Да, ты, — дважды кивает она. — Тебя ведь тоже травили в школе? — замечает девушка, комкая пальцами салфетку.       — Я гей, если ты не забыла, — пожимает плечами Чимин. — И узнать об этом пришлось достаточно рано, — довольно спокойно рассказывает он, не углубляясь особо в издёвки и отвращение одноклассников, безразличие учителей и страхи родителей. Было и было — решает для себя он, но сегодня в школе едва не срывается на слёзы вместе с той девчонкой.       — Знаешь, почему я крашу волосы? — вдруг спрашивает Миндже, указывая пальцем на свою огненную шевелюру. — Мы с родителями попали в аварию, когда мне было восемь. Всё обошлось, но я так испугалась, что в ближайшее время практически полностью поседела.       Чимин поджимает губы. Миндже так старательно выстраивала свой образ, что угадать нечто подобное было практически невозможно, но вместе с тем… можно было предполагать.       — Тем не менее я не выросла какой-то выдающейся эмпаткой и, да, я могла предполагать, что дело тут в школьном буллинге, но точно не брала такую версию за основу. А ты… да, даже с делом этой ведьмы!       Чимин резко вскидывает взгляд. Хочется осадить Миндже, пока это возможно. Сослаться на опьянение, отшутиться, перевести тему. Чимин обнимает себя за плечи, стремясь избежать дискомфорта.       — Этот урод дурачил абсолютно всех годами, а тут появлся ты и так быстро вывел его на чистую воду. Даже его парень не знал!..       — Это не установлено наверняка, — Чимин качает головой.       — Скорее всего он узнал незадолго до своей смерти, — не унимается непривычно возбуждённая Миндже. — Я изучала детали.       — Сама маньячка, — бросает Чимин.       — Просто пытаюсь понять, что нужно сделать, чтобы улучшить свою работу до твоего уровня, — признаётся она. — Что-то в тебе есть такое, чего не хватает всем нам.       — Приоритеты, — сухо выдаёт Чимин.       — Чего? — хмурится Миндже.       — Может быть, это не заметно, но я живу этой работой.       — Заметно, — часто кивает девушка, — а что плохого?       — Может быть, я не хочу, — признаётся Чимин, с трудом сглатывая ком в горле. Дело доходит до неприятной правды, которая всегда витает в воздухе, но не проходит процесс полного осмысления.       — А надо, — уверенно кивает Миндже. — Ты талантливый, незаменимый профессионал со своим видением, смелостью и преданностью каждому делу.       — За всю жизнь от тебя столько комплиментов не слышал, — ещё пытается отшутиться Чимин. — А что если человек, с которым я связываю свою жизнь, ревнует меня к этой работе? А я хочу выбрать его, но не всегда могу.       — Потому что не хочешь.       — Хочу…       Миндже хитро щурится.       — Не хочешь, — заверяет она. — И ему нужно это понять.       — Понять, что он в моей жизни не на первом месте?       — Разве он не такой же?       Чимин сдаётся. Откидывается на спинку стула, вздыхая и прикрывая глаза, чтобы успокоить головокружение. Он такой же? Они оба едва ли когда-нибудь об этом задумывались. Понятная догма о расстановке приоритетов в жизни так ладно укладывалась на их конфликт, что не возникало желания даже взглянуть в другую сторону. Разве может быть что-то неправильное в простой цепочке «я не уделяю внимание — он обижается — ему не хватает внимания»? Вот и Чимин думает так же, прокручивая эту мысль в голове изо дня в день и всё больше в своей правоте уверяясь. А может быть… стоит присмотреться к нему повнимательнее?       — Следователь Пак! — уже в который раз зовёт Миндже, щёлкая пальцами прямо перед глазами у ушедшего в себя Чимина. — Вас к телефону.       Чимин сконфуженно качает головой и рассеянно берёт трубку, не потрудившись взглянуть на имя.       — Алло?       — Чимин, здравствуй! Как ты? Хорошо себя чувствуешь? Не устаёшь в последнее время? Сейчас стало совсем мало солнца и…       Мама Юнги всегда в своём репертуаре. Чимин устало улыбается. Большинство мам ведут себя абсолютно одинакво — по крайней мере госпожа Пак разговаривает в точности так же.       — Всё хорошо, вы как? — вежливо интерисуется Чимин, стараясь придать голосу большей ясности. — Юнги снова трубку не берёт?       Его не назовёшь неблагодарным ребёнком, но с матерью он всё-таки разговаривает, когда ему самому удобно. «Когда есть на это силы», — обтекаемо объясняет он, а Чимин на эти слова всегда злится. Он и сам не образец для подражания, но с каждым годом всё больше осознаёт скоротечность времени. «Ты не понимаешь», — ожидаемо протестует Юнги, а Чимин только сейчас, только в эту секунду осознаёт, что он действительно ничего не понимал всё это время. Вспоминает затравленный взгляд Юнги по утрам, его защитную реакцию, его отчаянные слова в салоне учебной машины. В одно мгновение картинка обретает очертания, и становится очевидным то, какими разными способны быть люди, и какими неочевидными могут быть чужие трудности.       — Совсем от нас отбился, — причитает госпожа Мин, — ничего не рассказывает, только и знаём от тебя, куда подался и что опять бросил. Совсем бестолковый.       «Он просто ищет», — хочет упрямо возразить Чимин.       — Всё скачет и скачет. Я думала, ты его вразумишь, а всё бестолку. Не в обиду тебе, дорогой!       — Он сегодня сдаёт на права, — резко вставляет Чимин. — И вообще-то… очень переживает.       На том конце замолкают.       — Напишите ему сообщение. Я думаю… ему будет приятно.       «Не знаю, меня он тоже игнорирует», — хочется добавить, но Чимин чувствует, что понимает Юнги гораздо лучше вырастившей его женщины. Вот так случается, и довольно часто. И последствия могут быть гораздо хуже, ему ли не знать?       Госпожа Мин слегка тушуется, ещё что-то рассказывает и спрашивает, а после довольно быстро прощается с Чимином и, кажется, по-настоящему загружается сказанными словами. Чимин загружается тоже, из-за чего весь оставшийся вечер сидит безучастно и очень долго потом добирается домой. Сегодня свет в окнах горит, и это оказывается едва ли не самой приятной новостью за день, сразу после уверенного и немного надменного «я сдал».       Чимин обнимает его и даже приподнимает в воздух, заставляя подавиться ухмылкой и наконец расслабиться в руках, поддаться тёплому и невообразимо приятному порыву.       — Ты рассказал маме про экзамен? — спрашивает он, оказываясь на полу и строго глядя Чимину в глаза.       Пак только виновато кивает.       — Она впервые пожелала мне удачи в начинаниях…       — Разве не было очевидно, что она этого тебе желала всегда? — замечает Чимин.       — Ну как сказать…       — Просто признай, что тебе было приятно.       — Или что ты сделал всё правильно? — Юнги вскидывает бровь.       — Или что я тоже всегда переживаю за тебя, — поправляет Чимин. Проверяет. Юнги ожидаемо тушуется, ненавязчиво отступает, жмётся в себе. Вот оно — то самое. — Ты классно смотришься за рулём, — с улыбкой шепчет он на самое ухо. — Будешь теперь встречать меня с работы? — он спрашивает совсем нежно, щекоча губами шею и покрепче обнимая.       Тело под руками снова размягчается. Не сразу, но Юнги всё же обнимает в ответ. Вот оно. Улыбка смазывается с губ поцелуями, затем снова возвращается от легкой щекотки на шее. Юнги доверчиво прикрывает глаза, но всё равно спрашивает:       — А ты хочешь, чтобы я тебя встречал?       Чимин отрывается от его шеи, удивлённо рассматривая чуть покрасневшую кожу на предплечье. Он недостаточно красноречиво его любит эти три года? Взгляд сталкивается с неловким и неподдельно искренним.       — Не похоже? — тихо спрашивает Чимин.       — Похоже, — признаётся Юнги без раздумий.       — Тогда почему ты…       Дослушивать не хочется. Юнги наступает резко, не рассчитывая силу. Едва не сбивает с ног и целует с крепко закрытыми глазами. Чимину только остаётся ловить его в свои объятия, пока Юнги целует нежнее обычного и странно трепещет в руках. Он словно мерцает весь и часто пытается заглянуть в глаза. Только отпустит губы от своих и смотрит украдкой, желая и боясь долгого откровенного контакта. Чимин поднимает взгляд, Юнги отходит и стаскивает с себя футболку. Никак не поймаешь. Он смотрит вниз, расстегивая чужую рубашку, от волнения прикусывает губы, провоцируя поднять себя за подбородок и снова поцеловать. Казалось, им уже пришло время наиграться, но это всё продолжается. И наверно, страсть не искрила бы так долго, будь всё понятно и закономерно. Это нехорошо, но прямо сейчас оба не станут жаловаться.       Они вздрагивают оба, резко соприкасаясь уже полуобнажёнными. Юнги тянет в комнату, но останавливается, прижатый к дверному косяку. Откосы давят на спину, лопатки никак не ложатся на ровную поверхность. Чимин ведёт рукой по пояснице и выше, смягчает своё же давление на грудь, а его всё целуют так же протяжно и нужно, что разгоняется сердце. Нечем дышать — похоже на самые опасные симптомы, но он всего лишь очень сильно влюблён. Вляпался, может быть, но сам ни за что не обзовёт это чувство так. Ему хорошо, как ни крути. Ему необходим этот изменчивый демон рядом, как бы тяжело не было его каждый день понимать. Вот он ластится и доверчиво подставляет шею под поцелуи. Что будет завтра? Кто знает, но… разве может он быть сейчас неискренним?       Чимин разглаживает его кожу и всё целует, выбивая улыбки и вздохи один за другим. Он такой счастливый и расслабленный, когда не думает слишком много. Хотелось бы сохранить его таким до утра, вот только Чимин не возьмётся. Он прерывает прикосновения, всё-таки решаясь это озвучить. Они два отдельных человека, и пусть он безумно любит Юнги, он не возьмётся его лечить, решать его и… расследовать. Сейчас он скажет ему это, сейчас…       Юнги накрывает его губы ладонью быстрее, чем удаётся вытолкнуть из себя эту правду. Он всё понимает. В глазах проскальзывает неуверенность и он снова закрывает их и по наитию прикасается. Целует в щёку, благодаря за то, что Чимин такой, какой он есть. Обнимает за пояс, проскальзывает руками по спине и задерживается, крепко обнимая и продолжая целовать самую нежную мягкую кожу. Целует, словно нашёптывая что-то на ухо, и Чимин понимает.       — Будешь встречать меня с работы, когда захочешь, — переводит он, — и если я буду свободен в этот момент.       Юнги облегчённо выдыхает всё скопившееся напряжение.       — Мне всю жизнь внушали, что это невозможно, — шепчет он хрипло и сбито, задыхаясь от поднимающегося внутри горла чувств.       — А ты умеешь кого-то слушать? — беззлобно смеётся Чимин, возвращая все поцелуи обратно. Он всё-таки выталкивает их обоих в комнату.       — Больше, чем кажется, — совсем тихо признаёт Юнги, падая на кровать и окончательно рассыпаясь от откровений, которые уже совсем разучился озвучивать. Резкий и своевольный, он все равно упорно умалчивал правду от всех вокруг и даже от самого себя. Свобода — то, чего ему всегда будет критически не хватать. Даже обнажённым, даже рядом с любимым мужчиной, и в одиночестве — тоже. Чимин это понимает. Такими они получились. Это приятно ложится под осознание. Раскатывается по телу, оплетая понятной привычной формой. А всё понятное — успокаивает и возвращает в равновесие. Нет ничего важнее этого чувства, и оно рождается прямо сейчас.

***

      На следующее утро роли неожиданно меняются. Чимин торопливо собирается на работу, чем будит даже не слишком чуткого Юнги.       — Кажется, ты воспринял наш разговор слишком буквально, — хрипло бросает Мин, одним глазом заглядывая в экран телефона.       Чимин виновато улыбается.       — Кажется, я окончально всё решил, — бессвязно сообщает он, присаживаясь на край кровати и бегло целуя Юнги в торчащее из-под одеяла колено.       Юнги прячет ногу и приподнимается на локтях, внимательно заглядывая в возбуждённое лицо.       — Осторожнее там, — серьёзно проговаривает он, — в том, что ты всё решишь, никто и не сомневался.       Чимин ещё больше расплывается в довольной усмешке и продолжает свои торопливые сборы.       Дело в том, что сегодня ему поступило анонимное сообщение. «Не такое уж анонимное», — хмыкнул про себя Чимин, в пять утра увидев на экране довольно ожидаемый текст. Некто сообщал, что владеет определённой информацией о местонахождении Кан Юи и хочет сообщить её следствию. О вознаграждении речи не идёт, но оно явно подразумевается. Так бывает всегда. Так бывает даже во время, когда объявление о вознаграждении ещё не сделано.       Чимин выбегает из дома в половине шестого, минует круглосуточный магазин, абсолютно забывая о естественном чувстве голода, торопится прямиком к остановке. На улицах уже не так тихо, как ждёшь того в самые ранние часы. Уже начинают ходить автобусы и люди ползут на работу. Чимин вышагивает по пустой остановке, спасаясь от утренних заморозков и явного возбуждения. Руки замерзают за считанные секунды, но Чимин всё равно борется с окоченевшими пальцами и набирает номер Миндже.       — Ты придурок конченый, — первым делом сообщает ему коллега. Она хрипит, на фоне шуршание простыней и недовольный мужской голос.       — Мне очень нужна машина сегодня, — без приветствия выдаёт Пак, — подъедешь к Канам в течении двух часов?       — Дай-ка подумать… — издевательски тянет Миндже, — нет! Ты с ума сошёл?       — Прости, я знаю, что выходной, но это очень важно! — тараторит Чимин. — Я во всём уверен. И думаю, ты захочешь в этом поучавствовать. И мне очень нужна машина.       — Пак… — раздражённо тянет Миндже, — я в Ансане.       Чимин хочет переспросить, но перед глазами мгновенно всплывает лицо её мужа. Они виделись всего однажды на каком-то корпоративе, но Чимину этого хватает, чтобы мгновенно перескочить в день, когда он узнал о том, что они с Миндже живут отдельно. Следующая секунда занимает перемещение в сам Ансан, где Миндже лежит в постели рядом с любимым, будит его внезапным звонком и, может быть, даже думает, стоит ли сейчас куда-то срываться.       Пальцы окончательно замерзают, от холода начинают дрожать губы, и автобус медленно плетётся к остановке. Чимин хмурится, сжимая покрепче телефон.       — Прости, — срывается как-то само собой, — я сам.       — Слушай, может тебе вызвать…       Он сбрасывает. Одиноко топчется на остановке, рассеянно оглядывается на ушедший автобус и пару раз на выглядывающий из-за деревьев дом. Что-то сковывает грудь гораздо крепче подаренного разгадкой возбуждения. Чимин прячет руки в карманах, но пальцы всё никак не согреваются. Ветер начинает забираться под пальто, за ворот. Приближается ещё один автобус. Чимин в него садится, чтобы согреться. Не сразу вспоминает, что нужно оплатить проезд. Автобус медленно, но верно приближается к злополучному району, а Чимин только крепче держится за поручень. Не хочется выходить.       На улице уже не так холодно, как часом раньше. Под ногами грязная каша, людей всё больше кругом, и негде теперь прятаться. Чимин чувствует, что разрывается. Окрылённый приближавшейся победой, он словно споткнулся, проехался по грязному мокрому снегу лицом и увидел слишком много лишнего. Хочется сжаться в совсем не греющем пальто. И снова этот ужасный вопрос — зачем? Зачем он приехал сюда в такую рань, забыв всё важное дома? Зачем он делает такой выбор каждый день? Зачем соглашался вчера на условия Юнги, если вовсе не нужно ему быть независимым и верным этой неблагодарной профессии? ЗачемзачемЗАЧЕМ?..       Он сидит на остановке неизвестное количество времени. Замерзает до такой степени, что больше не кажется живым и подвижным. Мимо проходят люди, скользят безразличные взгляды, случайные обрывки фраз:       — Никого здесь нет, — нервно шипит незнакомый голос. — С чего ты взял, что они будут следить? Думаешь, они вообще хоть как-то о нас заботятся?!       Чимин мгновенно оживает. За три секунды до того, как госпожа Кан подойдёт к останвоке, Пак вздрагивает, встаёт на ноги и незаметно ускользает за рекламный баннер.       Женщина бросает трубку и, нервно цокая каблуками, подходит. Она останавливается совсем рядом. Под стенкой остановки видны её чёрные ботинки с проредевшим мехом. Чимин мелко дышит, стараясь не выдавать себя даже срывающимся с губ паром. Внутри снова всё шевелится и согревает окоченевшее тело. Вот зачем.       Когда госпожа Кан уезжает на автобусе, Чимин сразу же взбегает по лестнице прямиком к её дому, пряча лицо за воротом пальто и быстро оценивая обстановку. Окна их квартиры выходят во двор, этаж нижний — ближе не подобраться, если Кан маниакально высматривает прохожих. Чимин осторожно выглядывает из-за угла и сразу же возвращается в своё укрытие, чтобы набрать Юнги.       — У тебя всё ещё есть доступ к той учебной машине? — вместо приветствия тараторит Чимин.       — Что… Пока есть, — удивлённо отвечает Юнги.       — Супер! — вскрикивает Пак, тут же зажимая себе рот рукой, и добавляя совсем тихо: — можешь… приехать ко мне на работу?       Юнги долго молчит.       — Что-то случилось? — недоверчиво спрашивает он.       — Не совсем на работу, — тараторит Чимин. — Я сейчас скину тебе адрес. Приезжай, как получится. Это всё может занять некоторое время.       Юнги снова молчит в трубку, то ли сосредоточенно думая, то ли уже начиная собираться.       — Ладно, жду, — серьёзно отвечает он.       Чимин сейчас расцеловал бы его на месте, но так замёрз, что до приезда Юнги рискует не дожить. Вот только волнует скорее то, что из своего укрытия он не увидит, как уходит его главный подозреваемый. Чимин нервно топчется на месте, изредка выглядывает из-за угла и твердит про себя, что нужно только ждать.

***

      Он подъезжает к указанному месту скоро, но Чимину кажется, проходит целая вечность, за которую он успевает разозлиться, разочароваться и расстроиться.       — Есть эта штука от автошколы? — заторможенно спрашивает окончательно продрогший Чимин, указывая куда-то на крышу, когда садится на пассажирское.       — Ну, есть, — хмурится Юнги, ничего не понимая. — Поставить?       — Ага. Подогрев сначала включи! — бросает он вдогонку, прилипая к печке, генерирующей катастрофически мало тепла.       — Ты просто вкрай отлетевший, — заявляет Юнги, усаживаясь на водительское и скептично оглядывая Чимина, по виду обезумевшего от своих идей.       — Мне уже говорили, — скалится Пак. — Нам нужно в тот двор, — он указывает покрасневшими пальцами направление. Теперь полиции здесь нет, территория больше не оцеплена и подобраться можно совсем близко. — Можешь покрутиться около крайнего подъезда? Парковки там поделать или типа того.       — Во дворах вождению не учатся, — замечает Юнги.       — Я тебе разрешаю, — авторитетно заявляет Пак, провоцируя смешок.       Юнги заводит двигатель и послушно прокатывается по двору, медленно паркуясь и повторяя из раза в раз.       — Выпендриваешься, — бросает Чимин, внимательно вглядываясь куда-то в сторону подъезда. На улице нарастает ветер и в воздухе кружится снег, предвещая метель. Видимость ухудшается — это и хорошо, и плохо.       — А ты ведёшь себя как я, — спокойно парирует Юнги.       Чимин удивлённо оглядывается на него. Как это?..       — Когда что-то идёт не так, как хочется, — поясняет Юнги, — паясничаешь и огрызаешься.       — Я не… — Чимин умолкает, обиженно жмётся в кресле. — Всё идёт хорошо.       — Конечно, я же приехал, — охотно соглашается Мин. — Вроде не планировал растворяться в тебе, а в итоге сижу на твоей работе.       — Ты в своей машине, — замечает Чимин.       — Инструктора, — поправляют его.       — Почему он вообще даёт тебе её?       — Не знаю, — задумчиво тянет Юнги, — может, я ему нравлюсь.       Чимин возмущённо охает.       — У нас не свободные отношения вообще-то!       — Ты почему такой возбуждённый сегодня? — спрашивает Юнги, делая третий неуверенный круг по двору, выезжая на парковку рядом с подъездом. Метель всё нарастает.       Чимин недолго медлит, напряжённо, но совершенно без страха допустить ошибку глядя на открывающуюся дверь.       — Я раскрыл это дело, — уверенно шепчет он.       На улицу, нервно оглядываясь, выходит господин Кан.       — Раньше ты даже после раскрытия дел был усталый и грустный, — замечает Юнги, совершенно игнорируя ничем пока не подкреплённую фразу.       Чимин провожает взглядом фигуру мужчины до самой остановки. Переводит взгляд на часы. Сейчас ровно столько, сколько необходимо, чтобы добраться до назначенного места и забрать оставленные полицией деньги.       Чимин ликует, едва ли помня о минутной слабости, настигшей его сегодня утром.       — Научился у тебя искренности, — с улыбкой сообщает он и выходит из машины, стоит той только остановиться. — Будь на готове, — просит Чимин и уходит.       Юнги непонимающе смотрит вслед пару секунд, потом тело сливается с метелью, остаётся только серым силуэтом, который… Юнги удивлённо всматривается, жмётся к рулю, чтобы лучше увидеть его движения. Чимин на минуту заходит в подъезд, а по возвращении двигается втрое решительнее. Как будто не он сидел сегодня утром на скамейке у чужого дома окоченевший и запутавшийся. Он подходит к окнам и хватается за металлический подоконник всё-таки же обветренными руками. Юнги не шевелится от волнения. Метель скрывает обезумевшего следователя от посторонних глаз, и это позволяет ему постучать в окно, а потом ловко подтянуться прямо на раме…       Что он вытворяет? Юнги хватается за ручку двери, но тут же себя останавливает — его попросили остаться и быть на готове. Неужели он не доверяет Чимину? Похоже, до этого момента и правда, было так. Разве мог Юнги в полной мере осознавать его дело? Даже перебинтовывая ту самую рану, даже столкнувшись с его монстром лично — Юнги не мог понимать до конца, пока не оказался здесь, в заметённой стегом машине, пока Чимин карабкается в чужое окно. Сумасшедший, и правда сумасшедший.       Чимин тоже о себе так думает в самые яркие секунды, но пути назад уже нет. Он выбивает стекло маленькой форточки локтем и верит себе ровно до момента, пока не впускает ледяной воздух в чужую квартиру. Потом он уже знаки наверняка.       Ни холода, ни боли, ни страха допустить ошибку больше не существует. Он рассекает ладони о стекло, но тянется в тепло и темноту чужой комнаты, в отчаянной уверенности произнося её имя.       Он увидел девочку ещё до того, как она встрепенулась от вторжения. Такая заторможенная. Она очень долго выбирается из-под укрытого одеялом стола. Выходит на тусклый, забитый снегом свет, и точно подтверждает, что является той девчонкой с фотографии.       — Юи, — с замиранием сердца шепчет Чимин, напросто теряя всё воодушевление своей победой. Перед глазами тело умершей Юджи, плачущая девочка из школы и маленькая Миндже с постепенно седеющими волосами. Это захлёстывает сильнее бушующей метели. Чимин тянет к ней руки, пока Юи очень медленно и недоверчиво шагает к нему. Ужасно худая, с грязными волосами и синяками на руках. Чимин тянется к ней, рвёт пальто и кожу. Кровь капает на грязный подоконник, Юи ступает на него босыми ногами.       — Сможешь открыть дверь? — спрашивает Чимин, перекрикивая ветер.       Она качает головой. Глаза такие пустые, она даже не боится.       — Тогда окно, — поспешно подсказывает он. — Открой полностью, — из последних сил сохраняет спокойный тон, отсчитывая секунды до того, как всё пойдёт не по плану. — Ну, давай. Мне нужно вытащить тебя отсюда.       Её пальцы двигаются ужасно медленно. Окно распахивается, на голову сыплются осколки стекла. Чимин тут же подхватывает жутко лёгкое тело на руки и спрыгивает в снег, теряясь в метели, мечась, наконец осознавая происходящее и едва не воя от боли и безысходности. Зачем?..       Юнги подъезжает прямо к нему и сам открывает дверь.       — Звонить в… полицию? — в глубочайшем потрясении спрашивает он, когда Чимин укладывает девочку на заднее сидение и сам садится вперед, только сейчас начиная дышать и заливая кровью салон.       — Да… да! — кричит он. — И в больницу срочно. Езжай!       Они срываются с места. Чимина вжимает в кресло, в руках пульсирует, а взгляд прикован к маленькой Юи. Он только через минуту осознаёт, что нужно накрыть ребёнка своим пальто. Неуклюже возится в кресле, но путается в рукавах, слабеет от боли, но бьётся. Зачем же?       — Сиди спокойно, — нервно вскрикивает Юнги, нарушая все правила, — мы рядом.       В этот раз ему приходится ввязаться снова. И пусть он только видит всё своими глазами, этого уже оказывается достаточно. Он словно оболочка находится рядом, когда Чимин, явно теряя силы, снова берет девочку на руки и несет в больницу. Он видит, как ее забирают врачи, как пустеют чужие руки. Суета вокруг напоминает всё ту же метель. Очень быстро сюда прибывает полиция и кричащие что-то родители Юи. Чимин совсем не говорит и практически всегда сидит с закрытыми глазами, в противном случае глядя на свои руки. Вот для чего.       Его куда-то уводят, забинтовывают руки. Юнги хочет броситься делать это сам, но не может пошевелиться до тех пор, пока они не остаются одни.       — Я её спас, — первым делом с всё так же закрытыми глазами шепчет он. Руки лежат на коленях. Сколько в этот раз придётся сменить бинтов? Но он спас её. Действительно спас.       Юнги боязливо подступает к нему. Он никогда не ревновал его к работе. Он боялся, что сам однажды не справится с ней. Но… Чимин спас человека, положа на кон всё и теперь… улыбается сквозь усталость и страх. Он спас ребёнка и, может быть… он плачет с улыбкой на губах. Даже он не сможет спасти всех, но «не всех» — это уже часть его смысла. Им это движет, его это оживляет изо дня в день. Вот зачем.       — Это меня не касается, но я рядом, — шепчет ему Юнги, прижимаясь поближе и избегая прикосновений к израненным рукам. Глаза не сомкнуть от шока, но он терпеливо прислушивается к утихающему дыханию. Вот так.       — Я снова угадал, — продолжает Чимин, глядя Юнги в глаза.       — Решил это, — поправляет он, — как никто другой.       Юнги тоже наконец закрывает глаза, осторожно целуя дрожащие губы. А нужно ли это безумие ему? Однажды обернётся и раз и навсегда осознает — ничего ещё не зажигало его в жизни сильнее, и не это ли чувство он так долго везде искал?