Беглец

Два месяца назад...

Правительственный округ, г. Эренталь, Адрея

Огромная площадь казалась выжженной, солнце заливало жгучей белизной каждый блок ее кладки. Здания по периметру стояли так далеко, что терялись в зыби знойного воздуха. Одинокая фигура человека была нелепа и по-своему страшна. Силуэт его менялся, искаженный зноем и порывами ветра, дергавшими просторную одежду во все стороны. Он мог быть мужчиной, женщиной, андроидом, даже чейнаром, но не ануром. И потому не внушал опасений, – лишь безнадёжное сочувствие, настолько одиноким он брёл по площади. Зачем? Глаза людей, замечавших его из окон, из бесконечного далека длиной в полтора километра, почти на горизонте видимого из центра площади, – глаза людей, но не чейнаров, на долгие секунды держались за эту фигуру посреди белизны. Чтобы пешком пройти через трехкилометровую площадь, ему потребуется почти час. Он шел не быстро, устало и порой останавливался оглядеться вокруг. Зачем? Ничего не менялось. Тот же зной, белизна, пустота из конца в конец. Вечность назад главная площадь Эренталя и воздух над нею в любое время суток были полны народа. Группы деревьев создавали уютную тень днём, а ночами их силуэты колдовски подсвечивала лазерная иллюминация. В рассеянном полумраке бродили парочки, а мини-кафе ловили романтические часы и расставляли там-сям столики в россыпи декоративных огней. Деревья сгорели, рассыпались в серебристую мелкую пыль. Плиты площади выдержали сверхтемпературы при посадке шаттлов, – но не деревья. Участки оплавившейся земли на их месте зияли сверкающими черными пятнами. Человек, что шел через площадь, добрался до одного из них, сел на корточки и попробовал ковырнуть пальцами остекленевший грунт. Не получилось. Он встал и пошел дальше. За ним по земле волочился длинный пояс пальто, в руке, словно он забыл о ней, свисала пластиковая сумка, такая, какие появились в последние дни. Перебои в подаче энергии заставили ходить за покупками в магазины, а не заказывать их доставку, как прежде, и в обиходе вновь появились древние приспособления – сумки, такие мешки с ручками, чтобы удобнее было нести. В сумке, похоже, ничего не было, ветер полоскал её, и пояс, и полы расстегнутого плаща. Куда он шел через пустоту? Но любопытства людей хватало ненадолго; у каждого, кто его видел, были свои дела. Даже первая суматошная мысль: "Да как он только осмелился, в эдакое время!" – отступала почти сразу, потому что время уже было иным. Те первые дни оккупации, пробороздившие шрамами ужаса память эрентальцев, сменились затишьем и изнуренным спокойствием. Ануров давно уже не видели в городах, и страх стать пищей для монстров прямо у стен своего дома понемногу сошел на нет. А память осталась. Площадь отпугивала и казалась опасной в своей бесконечной белизне. В одним из правительственных зданий на краю площади человек, с застывшей улыбкой на сером угасшем лице, осторожно положил на стол пульт и развернул кресло к окну. Секретарша, стоявшая к нему спиной, смотрела на площадь, но даже вопиющее пренебрежение его особой сейчас не задевало того, кто когда-то любил ощущать свою власть и исключительность. Сейчас не осталось ни того, ни другого. — Сегодня они будут в Натальном Центре, – проговорил он с неугасающей фальшивой улыбкой. Женщина резко обернулась, ее руки затряслись, когда она зажала себе рот, подавив вскрик. Справившись с дрожью, она втянула воздух со звуком, больше похожим на всхлип. — Что такое? – улыбка чуть утратила яркость, и чиновник нахмурился, не понимая ее реакции. За минувшие недели они пережили куда более страшные вещи, чем эта новость, да и не новость вовсе, – оккупанты строго выполняли взятые обязательства и заранее предупреждали о своих намерениях проверить то или иное официальное учреждение. — Моя… Там моя сестра! – с насадкой выдавила секретарша. – Прошу вас… О чем? Что он-то мог сделать? Она запнулась, потом выговорила почти спокойным голосом: — Позвольте мне взять день без оплаты. Я должна быть с Моникой. Я должна быть там, она с ума сойдёт одна. Вяло и без малейшей эмоции серолицый человек кивнул, разрешая ей уйти, и все так же продолжал улыбаться, оставшись один в кабинете. Он смотрел на стену, где мерцали какие-то значки на голограмме карты, и не утруждал себя ни единой мыслью. На мысли у него не было ни желания, ни сил. ***

Натальный центр, г. Эренталь, Адрея

Отделение новорожденных, центральный коридор

Облокотившись на колонну справочной консоли возле столика дежурной, нечеловечески красивый парень лет двадцати пяти флиртовал с медсестрой. Он выглядел пришельцем из невероятно далёкого, архаичного прошлого, с фигурой и чертами безупречного античного канона. В наше время такая красота кажется чем-то грубым и нарочитым, а если при этом человек держится вполне естественно, - то он и вовсе нездешний. Пришельцем он и был, только не из иных времён. Черный, шитый золотой нитью камзол, кружевные жабо и манжеты, клинок у бедра и прочее великолепие придворного официоза годились бы для формального визита ко двору, а в родильном отделении выделяли гостя как прожектора группы захвата террористов. Вот только никто, кроме донельзя взволнованной медсестры, и глазом не косил в его сторону. Все взгляды избегали нежеланного гостя так старательно, что ещё немного усилий, – и на его месте появилась бы сингулярность в иную вселенную. В отделении царил хаос. Медсестры сбивались с ног, успокаивая вопящих женщин и ещё более громких младенцев; шестиместные столики-каталки со своим бесценным грузом то и дело грозили столкнуться в воздухе из-за нервных манипуляций санитарок с их пультами. Среди царившего гвалта, взвинченные до предела, медсестры пытались восстановить подобие порядка, но сами считали это безнадежным. У матерей отбирали детей. О каком порядке может идти речь? Двое дежурных врачей в полный голос орали друг на друга неподалеку от столика дежурной, игнорируя парня в черном точно так же, как, казалось, игнорировал их и он. Его невнимание было кажущимся. Суета в Натальном Центре началась с его появлением, хотя сам он ни единым словом или сигналом не отдавал распоряжения творить начавшийся беспредел. Сейчас он наблюдал за происходящим с интересом энтомолога. Сейчас он, да дежурная сестричка, смотревшая на античного пришельца без малейшей тревоги, выглядели неправдоподобно спокойными посреди десятков обезумевших людей. — Вы удивительно похожи на человека, господин Таэлинд, – медсестра была очарована, и всё, что творилось вокруг, вне её разговора с красавцем-чужаком, проходило по ее сознанию фоном. – В видеохрониках ваши земляки кажутся совсем иными. — Я вполне человек. Улыбка, наклон головы, лёгкое изменение температуры и цвета кожи… и насыщенные, сногсшибательной силы волны эротизма, вливавшиеся сейчас в эмоциональный спектр всех поблизости, в коридорах родильного отделения и даже несколькими этажами выше и ниже. Таэлинд и все его сородичи уже в первые дни вторжения поняли, что их близость возбуждает людей этого расового подвида. Не так просто было определить, чем же именно, и требовалось очень тонко контролировать энергетику в разумных пределах, чтобы не порождать такого эффекта. Но без умения управлять своими системами ни одному из морчейнтов не было бы хода с кораблей на планету. Эротика у местных была крепко связана с агрессией и частичной потерей мыслительных способностей, а кому нужны не предусмотренные стратегами инциденты с аборигенами! В эти минуты Таэлинд намеренно не свёл до минимума собственное воздействие. Он наблюдал людей в их почти крайних проявлениях, и муть в головах, возникавшая под воздействием их собственных гормонов, помогала ослабить их сдерживающие установки, примерно как хорошая доза алкоголя. — Во многом наша раса близка вашей, и вы не ошибётесь, считая меня человеком. — Зачем же тогда вы так жестоки? – смягчая свой упрек, девушка-человек положила ладонь на его запястье: прием, который Таэлинд уже несколько раз наблюдал у здешних самок. Попытка усилить воздействие своих феромонов физическим прикосновением? Он пока не получил подтверждения и продолжал наблюдать. Девушка слегка погладила его по руке. — Зачем отнимать детей? Эти женщины едва успели опомниться от родов, дети – самое дорогое, что у них есть, дороже их жизни… Вас совершенно не трогает их плач? — Вообще-то, нет, не трогает. Я абстрагируюсь от шума, – Таэлинд улыбнулся, и девушка бездумно расплылась в улыбке ему в ответ. Ох и будет же у нее завтра болеть голова от контраста воспоминаний. – Точности ради, замечу: всё, что здесь делается, делается по приказу вон того лысоватого человека, с надписью "Доктор Никлау Сандерс" на кармане одежды. — Но он ведь делает то, что сказали ему вы, верно? — Совершенно неверно. Я сказал, дословно: вскоре прибудет группа для проверки и Изъятия, согласно подписанному договору. Ваш доктор Сандерс, вероятно, вообразил, что мы собираемся забрать всех младенцев в этом здании, и он полностью не прав. — Так почему же вы позволяете ему это делать? — ..Уместный вопрос, – раздался глубокий холодный голос со стороны. Негромкий, но он проник через всё пространство, как ледяной поток, и вызвал оцепенение у каждого, кто его услышал. А услышали все – врачи и сестры, и пациентки. Даже младенцы, заходившиеся в плаче, разом оборвали свои вопли; лишь единицы из них ещё невнятно курлыкали, уже без слез и плача, и вякали что-то себе в рукавички. Дверь в дальнем конце коридора пропустила группу существ, схожих с людьми до мелочей, кроме одного – каждый из них был, по своему, до нестерпимого красив. Ни единого дефекта кожи, ни асимметрии черт, ни дисбаланса в элегантных уверенных движениях. Опередив остальных, шагал один, в полностью белой одежде, пошитой изящно и неброско, в эрентальском стиле. Белого хватало в отделении, где он был одним из форменных цветов, но с появлением этого… не-человека… все остальные белые оттенки потускнели и припылились. Казалось, вновь пришедший сам был квинтэссенцией белизны. Так казалось лишь людям. Для Таэлинда это было фактом. По коридору, не сочтя предупреждение необходимым, во главе обычной проверочной группы на Изъятие шёл сам Белый эфар. Таэлинд украдкой перевел дыхание, чтобы не показаться обалдевшей от восторга личинкой. Вот уж какого сюрприза он ожидать не мог! Эфар Дейланн вовсе не появлялся на Изъятиях и вообще к любым незапланированным действиям был не склонен. Или – так считали. Воспитанник и личный Враг эфара Зангарона, Черного командующего Армадой, должен был стать мастером неожиданностей, куда уж деваться. Вот только Таэлинд предпочел бы обойтись без этой конкретной неожиданности вовсе. Он-то не претендовал на высокую честь подобной Вражды! Именно о Дейланне ходила поговорка: "Белый, что чернее чёрного". — Эфар, – Таэлинд склонил голову на самую малую допустимую долю луа, сохраняя достоинство. — Так почему? – спросил Белый эфар. Спросил вслух, словами Адреи, а значит, вся беседа шла для местных. Поправка: в том числе и для местных. Таэлинд уже пригасил мощность своего биовоздействия до той умеренной ноты, какая считалась допустимой, но наверняка опоздал. Он знал, что влияние его поля на аборигенов Белый эфар заметил, как и все, кто был в сопровождении. Плохо. Но не настолько плохо, чтобы терять лицо. — В местном языке есть любопытный термин. “Раболепие”, – Таэлинд улыбнулся свободно и ярко, отстраняясь от леденящего воздействия Белого. – Здесь и сейчас мы можем наблюдать наглядное его воплощение. Оно делает термин полостью понятным. Даже эфар не мог вмешиваться в дело, которым уже занялся кто-то другой. Таэлинд не собирался совершать публичное самоуничтожение, доводя ситуацию до абсурда, но именно он сейчас руководил этой рутинной операцией по Изъятию. И оба это знали. — Сардар Таэлинд, – с прохладной ленцой осведомился Белый эфар, – вы удовлетворили ваш лингвистический голод? Своевременным ли будет с моей стороны просить у вас разрешения участвовать в Изъятии, которое, как будто бы, запланировано здесь и сейчас? Я могу подождать. "Да будь ты проклят, Белый выродок!" – полыхнуло в груди Таэлинда. Так опозорить его не приходило никому в жизни в голову! И ради чего – горстки аборигенов? Невозможно. Белый эфар неспроста имел свою репутацию, он ничего не делал по единственной и, того смешнее, нелепой причине… Если их Вражда с Зангароном вышла на новый виток тар-гатан, тоже не причина смешать его с грязью: Таэлинд не был связан с Зангароном ничем и никем, кроме их общего Наставника. Можно ли допустить, что Белый ждёт его реакции? Его личной реакции, возможно ли? ..Слишком дерзкое, слишком смелое допущение, – кто эфар и кто он, сардар? — Было бы нерационально, – протянул Таэлинд, – терять на мелочи столь драгоценное время эфара.. Пришлось преодолеть естественное смятение перед самим, Адзиард его разрази, Белым эфаром, - но он сумел придать вежливой фразе нужную интонацию! Укус, не сильне комариного, с уровня сардара, но все же вызов. От сопровождавших, успевших уже подойти, хлынули вразнобой эмоциональные волны – от изумления, шока и отвращения до ироничного восхищения его дерзостью. С Белым эфаром пришла та группа, какую назначил Таэлинд, раз уж сардар взял на себя сегодняшнюю рутинную операцию. Но авторитет эфара заранее определил, чью сторону почтительно примут подчинённые. Плевать. Таэлинд не собирался меряться с Белым эфаром престижем среди мелкоты. Он и реакции Белого дожидаться не стал, просто развернулся к двум аборигенам-докторам – у них были полоски с именами одинакового цвета и похожая покроем и цветом одежда. — Верните детей матерям и успокойте их. Вербально! – с напором добавил он, вспомнив о пристрастии людей к химическим препаратам. – Объясните, что никто не собирается лишать их права и долга находиться с детьми. — Но как… Изъятие, вы сказали… Это пискнул тот, на чьей одежде было написано имя “Сандерс”. Второй, все еще кипевший недовершенным спором, топнул ногой, вложив в движение немалую силу: — А я тебе, дебилу-недоноску, что сказал! Таэлинд пресек в зародыше возобновление брани. Под его взглядом оба склонили головы. Что ж, и местных тхаев можно будет приучить к должному послушанию. — Восстановите порядок, и быстро. Нам требуется спокойная обстановка. ***