Тихие игры

      Всё началось ещё тогда, в детстве. Что же это был за день, понедельник, суббота, пятница? Лето или зима? Нет, невозможно вспомнить, да и неважно вовсе. Какое дело до дня недели или месяца, суть ведь не в этом. Главное не когда, а как это произошло. Как в один удивительный миг ты не узнаешь голубые глаза напротив, они кажутся совсем другими. Ещё вчера ты замечал в них лишь детское озорство, но уже сегодня, почему-то именно в эти секунды, видишь такую привлекательную невинность, милую и манящую.              Для возраста около десяти лет несвоевременно чувствовать что-то подобное, противоестественное. Но с ужасом и любопытством Дазай понимает, что Чуя для него уже больше, чем просто друг. Интересно, а что ощущает сам Накахара в те неловкие моменты, когда сводный брат буквально пожирает его взглядом. Очень осторожно, пока никто не видит. Испытывает ли он то же, что и Осаму, во время их небольших игр.              Да, это только игры, невинное детское озорство, ничего эротического. Но почему-то оба понимают, что будет лучше, если всё останется в секрете. А значит, надо соблюдать некоторые правила — делать это очень тихо и обязательно утром, пока все ещё спят. Ведь только в это время, с четырёх до шести, мама не слышит, как маленькие ножки Дазая быстро шлёпают по холодному полу, как скрипит кровать Чуи, когда тёмноволосый мальчик забирается к нему.              Если кто-то узнает о их шалостях, то всё закончится. Они больше не смогут крепко прижиматься друг к другу, снимая свои спальные рубашки, не будут целовать щёки и нос, поглаживать волосы. Поэтому мальчики знают, что нужно всё делать как можно скорее, и действуют, по возможности, тише.              Чуя всегда чувствовал сильное смущение, когда братик целовал его, пусть эти поцелуи и были совсем не пошлы, а осторожны и кротки. Ни в коем случае они не касались губ друг друга.              Так продолжалось лет до двенадцати, пока характеры мальчиков не стали сильно меняться. Накахара теперь часто отталкивал Осаму, не позволял даже обнять себя, вместо тёплых слов он стал грубить младшему. А когда Дазай подшучивал над ним по поводу низкого роста, рыжеволосый, не умея ещё совладать с собой, мог сильно ударить брата, за что получал сдачу.              Осаму не нравилось такое отдаление, в его карих глазах часто читалась печаль и тоска, когда Чуя в очередной раз запрещал ему лечь рядом без особой на то причины. Он грустно плёлся обратно к себе в кровать и беспрерывно смотрел в потолок, почти не моргая до самого подъёма. Казалось, если рыжик оттолкнёт его ещё раз, то маленькое сердечко просто не выдержит.              Одним утром Дазай решил сам не приходить к спящему брату, пусть лучше так, чем вновь услышать обидный отказ. Накахара расстроился, ведь привычное действие, к которому он так привязался, почему-то не повторилось вновь. Мальчик со страхом смотрел на часы, наблюдая, как быстро двигаются их стрелки, сердце билось непривычно громко и часто. Он прислушивался к каждому шороху, надеясь услышать до боли знакомый скрип кровати, а потом топот ножек. Но ничего. Полная тишина. От досады слёзы чуть не брызнули из глаз. Голубоглазый вжался в кровать и с силой сжал подушку, переборов себя, он тихо окликнул Дазая, мягко позвал его по имени.              В этот раз всё было как-то по-другому. Более уверенно, но так неловко. Осаму попытался поцеловать старшего в щёку, но тот отвернулся, его бледные щёки заалели, он толкнул шатена в грудь, в глазах заблестела злость, или это были просто слёзы.              — Мы не должны… Это неправильно. Мама расстроится, папа тоже. Нам нельзя. Мне стыдно, Осаму, — зашептал Чуя, но уже через секунду его губы коснулись губ напротив.              Это был их первый поцелуй. Простое столкновение губ, лёгкое и совсем недолгое. Три секунды, которые навсегда останутся в их памяти.              И вот началась средняя школа. Чуя стал слишком вспыльчив и агрессивен, а вот Дазай… С ним всё сложнее.              Первые порезы на запястьях сводного брата Накахара заметил, когда они сильно подрались с ним в школе. В голове произошёл некий взрыв, он не знал, не понимал, что ему делать. Ослабил хватку и обнял Осаму. Никогда раньше мальчики не проявляли подобную нежность на людях. Обычно держались холодно, либо задирали друг друга, а потом и вовсе дрались. И только рано утром «зализывали раны».              Рыжеволосый ненавидел эти шрамы, его тошнило при виде их. Не от противных порезов и повреждённой кожи, а от мысли, что Дазай мог умереть. Его Дазай мог умереть! Внутри всё переворачивалось, и тошнота подступала к горлу.              При этом сам Осаму казался предельно спокойным, его настроение можно было охарактеризовать как «очень хорошее». По крайней мере, время для шуток над старшим он всегда мог найти. Всегда улыбался в лицо, хоть за его улыбкой и читалось порой что-то безумное, странное, какая-то скрытая угроза, непонятная опасность.              Чуя постоянно корил себя за то, что ни разу не смог предвидеть очередного суицидального приступа у шатена. Как же он боялся, что однажды не успеет его спасти. Каждый раз он клялся обо всём рассказать Коё, но каждый раз ловил на себе взгляд умоляющих карих глаз. В такие дни Накахара не был скромен и неприступен, как это обычно бывало последний год во время их игр. Напротив, он с безумием, злостью и страстью целовал шею Дазая, переходя на укусы, шепча, как он сильно ненавидит его.              Шли годы, мальчики взрослели, становились юношами. Количество шрамов на руках Осаму росло вместе с количеством ран на сердце Чуи. Уже все знали о наклонностях парня, но никто не мог повлиять на него, ведь причина была неизвестна. Накахара не проявлял особого сочувствия днём, даже подшучивал над братом в ответ на подколы того, а порой и просто так, хоть и ужасно переживал.              Как-то Дазай приобнял на перемене Чую за плечо, за что тут же получил оскорбление в свой адрес и удар кулаком промеж глаз. На этой же перемене рыжик нашёл брата в туалете с новыми глубокими порезами. Тогда Осаму первый раз положили в больницу так надолго.              Две недели Чуя изнемогал от ожидания встречи, пусть он навещал младшего каждый день, но этого было мало, он жаждал прикоснуться к нему, сливаться в поцелуях каждое утро, как и раньше, ощущать тепло родного тела. Теперь он сам каждый день трогал себя, думая, как хорошо бы было, если бы Дазай стал однажды чуть более смелее и касался его в таких чувствительных, нежных местах. Ах, а если бы губы, язык парня были там… На этих мыслях Накахара доходил до максимального экстаза, такие удивительные мечты, выходящие за рамки возможного.              Для Коё и Мори они оставались детьми, ангелочками. Отчасти так и было, пока их игры оставались играми. Пока грань между шалостью и пошлостью ещё не стёрта.              Когда Дазай вернулся и выкинул очередную шуточку в сторону брата, Чуя был очень расстроен и прорычал что-то недовольное, грубое в ответ. Кажется, тот образ Осаму, который он себе нарисовал в дни его отсутствия, совсем не соответствует действительности. Такие мысли озаботили его, весь день парень ходил хмурый, мрачнее тучи, к нему было невозможно подойти, он всех посылал и хамил. Пока шатен не подошёл сзади и не шепнул ему нежно на ушко: «Я так соскучился по тебе. Поскорее бы настало утро, » — и уткнулся носом в плечо старшего. Чуя приоткрыл рот от удивления, лёгкая улыбка появилась на его лице, а потом опять сменилась мрачной миной.              — Иди, куда шёл, и не приставай ко мне! — воскликнул юноша, но в голосе его на этот раз не читалась злоба.              Дазай действительно скучал по любимому брату, так сильно, что не мог спать ночами, предвкушая день их встречи. Разлука изменила его, заставила вспомнить те ощущения из детства, когда Осаму впервые посмотрел на Чую по-особенному, будто кто-то другой вселился в него тогда, и теперь он видит мир не своими глазами.              Так он смотрел на Накахару когда-то давно, пока не привык к новым глазам. Но это неописуемое чувство вернулось вновь. Когда рыжеволосый перешагнул порог его палаты, заправляя за ухо длинную волнистую прядь волос, юноша казался уставшим и измученным, а глаза… Его глаза были такими живыми, их неугасаемый блеск поражал, и главное — осталась та самая привлекательная невинность. Шатен перестал дышать на какое-то время. Из этого состояния Дазая вывели слова брата, короткая фраза, звучащая слишком по-родному: «Ты идиот, Осаму!»              Весь день тянулся ужасно долго, особенно ужин и подготовка ко сну. Эти обычные процедуры превратились в настоящую пытку, ведь оба были в предвкушении новой сладостной игры. Несколько раз Чуя ловил на себе пожирающие взгляды.              Спать они не могли, отвернувшись к стене, тихо считали минуты, надеясь, что сердце не остановится к этому моменту. Раз, два, три…              Скрип, топот, лёгкое касание к бедру, скольжение ладони вверх. Чуя замер, пытаясь каждой клеточкой своего тела впитать в себя эти прикосновения, навсегда запечатлеть их у себя в памяти. Запомнить каждое движение, чтобы потом повторять с точностью, если вдруг судьба разлучит их снова. Хотя никто не справится с этим лучше, чем сам Осаму. Лишь он может так непринужденно снять всю одежду, что ты даже не заметишь, как остался совершенно голым, открытым перед ним.              Накахара прижимается к брату, чувствует напряжённые мускулы, понимая, как же сильно ему не хватало ощущения тепла рядом. Парень поворачивается к Дазаю лицом и проводит ладонью по щеке шатена, он долго отводит взгляд, а потом заглядывает прямо в глаза Осаму. Руки рыжика ложатся на тёмном затылке, и мальчики сливаются в поцелуе. Осаму поглаживает плечи Чуи, трогает его руки и спину, может поцеловать шею или едва ощутимо коснуться губами груди, но он никогда не заходит дальше.              Голубоглазый ни раз возбуждался от их игр, но в этот раз возбуждение сводило его с ума, как же хотелось продолжить, перейти наконец эту черту дозволенного.              Накахара зарывается пальцами в мягкие волосы Дазая, пытается показать ему всё своё постыдное желание, искреннее и страстное. Не имея возможности больше терпеть, рыжик трётся пахом о бедро младшего, с радостью и лёгким удивлением замечая, что Дазай тоже этого хочет ничуть не меньше. Губы Осаму коснулись ушка Чуи, и он медленно зашептал.              — Там, в больнице, я трогал себя каждый день. Ты же понимаешь, что я имею в виду? Я делал это, думая о тебе, кончал с твоим именем на губах. Пожалуйста, можно я коснусь тебя там?              Рыжий мальчик коротко кивнул, отворачивая пылающее лицо. Когда рука юноши раздвинула его бёдра, чтобы накрыть твёрдый член, Чуя чуть не задохнулся от порции воздуха, поступившей в его лёгкие. Тонкие, изящные пальцы обхватили возбуждённую плоть, невероятно медленно и заботливо. Дазай водил ладонью чуть неуклюже, неопытно, но внизу живота становилось так горячо и приятно. Накахара переборол себя и, забыв о стыде, сам решил засмущать сводного своими взглядами. Он снимает с его губ поцелуи один за другим. Никогда до этого они так не целовались. Обычно это было так коротко и непринужденно, не несло в себе ничего особенного.              Одной рукой Чуя приобнимает Осаму за плечи, а свободной начинает ласкать его член, бесстыдно заглядывая прямо в глаза. Парни двигаются медленно, осторожно, шуметь нельзя, ведь игра должна остаться тайной, иначе всё закончится. Дазай больше никогда не сможет ловить губами слабые стоны старшего, зажимать ему рот, когда ощущения становятся настолько сильными, что терпеть уже невозможно, никогда не увидит этот чудный приоткрытый ротик и умоляющие глаза. Если кто-то узнает об игре, Чуя не будет прижиматься к тёплому телу, ему не позволят шептать имя брата, когда пальцы того так ловко скользят по столь чувствительной головке, размазывая капельки смазки. Они больше не будут сжимать простыни и так жадно ловить ртом воздух, а потом страстно целоваться, лишь бы не издать слишком громкого звука, если кто-то узнает об игре. Об игре… А что, если это уже не игра? Гораздо-гораздо большее! Можно ли им будет снова и снова доводить друг друга до безумного, захлёстывающего чувства и держаться за руки после…              — Мне не хватало тебя, Чуя. И в больнице, и вообще. Я ужасно боялся, что ты отдаляешься от меня, каждый день боялся услышать, что тебе всё надоело, и ты хочешь закончить. Я тебя… — Осаму не успел договорить, Накахара приложил три пальца к его губам.              — Тш-ш, не говори этого. Не сейчас. Просто знай, что я тебя тоже.              Какая разница, когда это началось. Главное — как. Как в один день ты начинаешь по-другому смотреть на человека, не своими глазами. Как этот человек вдруг становится самым дорогим и близким. Не важно, когда всё это случилось. Главное, что сейчас этот человек засыпает на твоём плече, а в его глазах всё ещё остаётся привлекающая невинность.