Запреты на любые запреты

      Большие глаза, в которых никогда не было ничего детского. Сколько себя помню, эти глаза всегда были черными. Как черные волосы, черные густые брови, черная одежда и ногти, покрытые черным лаком. В сочетании с бледной кожей и чрезмерной худобой все это выглядит одновременно жутко, жалко и чертовски притягательно.       Его голова на ее коленях. Она медленно гладит по волосам, пропуская темные тусклые пряди сквозь пальцы. Ее прикосновения до безумия приятны. Чтобы она с ним не делала, каждое касание — глоток чистой холодной воды в летнюю жару в Коукворте после длительной прогулки до озера и обратно, каждое касание сладкое, как карамельная тросточка, съеденная ими напополам под Рождество, каждое касание — эталон нежности и ласки. Сигареты, алкоголь, изменяющие сознания зелья — вся эта дрянь просто ничто по сравнению с ее прикосновениями.       Смотрит прямо в глаза и даже не предполагает, что этот пристальный взгляд сопровождается успешной попыткой лигелименции. Глупышка. Самая очаровательная глупышка, доверяющая ему как себе. Строит из себя зрелую и готовую ко взрослым отношениям, а сама сущее дитя. Отчитывает Мародеров за их выходки на правах префекта и сбегает со слизеринцем в запретный лес, чтобы понежится на солнышке и поцеловаться.       Девушка проводит рукой по его шее, скользит по щеке и медленно обрисовывает средним пальцем линию нижней губы.       А мне вообще стоит поцеловать его сегодня? Ему нравится целоваться со мной? Он ведь ни разу не целовал меня сам. Всегда я его целую. А когда он позволит мне настоящий, взрослый поцелуй? Аргх, раньше, когда я видела, как Петуния целуется со своими парнями, было так противно, а теперь так хочется самой попробовать. И ведь ни кого-то хочется, а его! А он дурак упрямый… то ли нравится ему, то ли нет, и прямо спросишь — с темы съезжает, хотя ведь всегда был такой прямолинейный… какой же сложный… и какой же все-таки…       Она закусывает задумчиво губу, подбирая подходящий эпитет. Взгляд теперь сосредоточен исключительно на его губах. В размышлениях о том, каким же прилагательным описать друга, она начинает поглаживать его нос, от кончика к переносице, все так же не спеша, вдумчиво, снова и снова. И она еще говорит ему после такого, что это он странно ведет себя, когда начинает гладить ее по спине, когда они что-то читают вместе или сидят на скучном уроке. Как будто он не знает, что спина — ее слабое место, и сколько бы спокойной она не выглядела, внутри у нее все ведет сладкой дрожью в такие моменты.       А ему ведь нравится целовать ее. Как вообще может не нравится целовать кого-то настолько прекрасного и трепетного? Она не идет в сравнение ни с одной слизеринкой, что зажимали его по углам, нет, совсем другая. При всей своей красоте, они холодные, а их мотивы для поцелуев с ним до дури глупые.       А Лили другая. Теплая, живая, настоящая, не тепличная чистокровная фиалка, а дикая роза. Сравнивать ее с чистокровными волшебницами, как сравнивать естественное освещение с искусственным. Она целует его, потому что ей просто этого хочется, почти всегда спрашивает разрешения, отдается поцелую вся, смакует каждый момент. Для нее поцелуи — не просто попытка получить какое-то удовольствие, она словно изучает его и себя в такие моменты, использует это как способ познания окружающей действительности.       И он бы и рад дать ей то, чего она хочет, но мешает страх, что она сбежит от него, как только получит желаемый «настоящий» поцелуй. Ха-ха, разве обычно не девушки должны бояться, что их просто используют? Но в их отношениях вечно все как-то вверх тормашками. Они, вообще-то, просто лучшие друзья, а лучшие друзья не целуются по углам при каждой удачной возможности.       Девушка переключается на его шею и ключицы, подцепив коротким ноготком с красным лаком пуговицу рубашки.       У него всегда такая чистая кожа. Даже юношеских прыщей не было. По-любому использует какие-нибудь чары, а мне как всегда не рассказывает. Ух, аж бесит. Так сильно выступают ключицы… хочу расстегнуть еще одну пуговицу. Его тело — одни сплошные углы. Хочу еще.       Она расстегивает вторую пуговицу, но сомневается в дальнейших действиях. Ее смущают шрамы и синяки. Казалось бы, ей все давно известно: и о недалеком отце-тиране, и о том, как дорого ему обходились школьные драки, но все никак не привыкнет. У нее тоже много шрамов, но все они мелкие, полученные в основном в результате собственной безалаберности и невнимательности. Лето у нее не считается удачным, если она не заработала новый шовчик где-нибудь на руке или животе в попытке залезть на дерево, и не походила пару недель с вымазанными зеленкой коленями, разбитыми о речную гальку.       Ребенок. Который хочет его раздеть, но боится его шрамов.       Этот совсем свежий… вот когда он успел? Я же все время с ним! Мне, что, его вообще никуда не отпускать от себя, чтобы все эти полудурки к нему не лезли? Бедный, наверное болело ужасно… и ведь молчит же как партизан, даже не пикнет. Когда ему больно, я даже не знаю об этом. Бедный мой…       Ну вот опять начинает его жалеть. И каждый раз чуть ли не до слез. В детстве это выглядело так странно: сидел с очередной травмой он, а плакала она, крепко обнимая и причитая о том, как же ужасно и отвратительно все в его жизни. Даже если бы у него когда-то появилось желание пожаловаться, то делать это было бы бессмысленно, ведь рядом Лили, которая сама, если надо будет, поплачет за него и посетует на горькую судьбу. Каждый раз, когда она видит его со сломанным носом или новым синяком, у нее слезы наворачиваются.       И он все не может понять, это она сама по себе такая чувствительная, или только когда речь идет о нем?..       Вот почему у нас все так медленно? Если я ему сейчас предложу, он ведь убежит, сверкая пятками. Не поверит же, что я действительно его хочу, начнет заливать про возраст и прочую лабуду. Это же Сев. Может вытащить его в Хогсмид и напоить? Я сейчас хочу прибегнуть к классическому плану Мародеров, ну что такое, он ведь мой лучший друг, как я могу поступить так низко… лучший друг. С лучшими друзьями не хотят трахаться, Лили. А вдруг я вообще его не привлекаю, как женщина? Да ну нет, бред какой-то…       Проникает под рубашку. Водит пальцами все так же медленно, исследуя новые территории, ощупывает каждый сантиметр. Задевает сосок, и он вздрагивает от странного импульса, словно кто-то пустил короткий разряд тока по телу.       Ах вот значит, где твои чувствительные места! Как-то это… слишком предсказуемо. Но это чуть позже… еще один свежий шрам… а этот еще откуда?! Да с кем ты опять подрался и когда?! Сколько можно? Почему ты все время молчишь об этом? Северус! — Ну подрался и подрался, чо бубнить-то, — протягивает он вслух и не сразу это осознает. — В смысле «подрался и подрался»?! Сев, да на тебе и так уже живого места нет! — она вдруг становится сердитой, нахмурила брови и всплеснула руками. И только потом понимает, что ни слова не сказала вслух за последние полчаса. — Эй, ты опять это делаешь, да? Я же просила! — она вся заливается краской, обиженно насупившись. — Прости, Лилз, — он садится перед ней. — Но я не увидел там ничего такого… — Ты, конечно, хорошо врешь, слизеринский змей, но я не такая глупая, как тебе кажется. — Ну кто тебе сказал, что ты кажешься мне глупой? Лили, — парень поворачивает ее лицо к себе, осторожно касаясь пальцами ее пылающей щеки, но девушка снова отворачивается, хмурится и скрещивает на груди руки, недовольно шмыгая носом. — Хорошо, возможно, я слышал кое-что, что мне не надо было слышать… — Я не думаю об этом постоянно, — принимается она оправдываться, широко раскрыв глаза. — Только когда ты… так близко… — Но в последнее время мы постоянно вместе. И часто держимся за руки, — как бы невзначай замечает Северус, усмехаясь.       Лили не находит, что ответить и совсем смущается. Она поджимает колени и прячет на них лицо. — Ну, прости. Я правда так больше не буду, Лилз. Это совсем случайно получилось. Ты так пристально на меня смотрела… Ну, Лилз. И вообще, разве я виноват, что ты со мной пошла? — Еще и виноватой меня хочешь сделать?! — Да нет же! — Ах ты!..       Лили так и замирает с приоткрытым ртом, давая ему полную свободу действий. Какие странные ощущения. Северус же осторожен и мягок, и впервые целуется с закрытыми глазами, а вот девушка все еще в недоумении хлопает ресницами, и он чувствует, как они легко щекочут его лицо. — Ой, — только и может выдохнуть она, когда парень отрывается от ее губ. — Сев, ты зачем?.. — Разве ты этого не хотела? — Хотела, но… но… мог бы предупредить… — Хочешь сама попробовать?       Девушка заправляет за ухо рыжую прядь, глаза ее беспокойно мечутся из стороны в сторону. Ну вот и что опять не так? Она же хотела этого? Хотела. Это произошло? Произошло. Ну да, конечно, возможно, ему действительно стоило сказать, прежде чем сделать, но он вряд ли бы успел, потому что в тот момент Лили могла сделать одно из двух: либо начать безбожно колотить его своими маленькими кулачками, либо убежать в замок и обидеться на него, и ему бы пришлось всю ближайшую неделю смотреть на ее надутые щеки и нахмуренные брови, и разговаривать фактически с самим собой, потому что она бы угрюмо молчала на любые его слова. — А можешь лечь на меня? — В смысле? — Ну в прямом. Я лягу на мантию, а ты на меня… — Лилз, не думаю, что нам стоит заходить сразу так далеко… — Да ну нет же, я же не это имела в виду. Просто… просто сделай, как прошу, и все. — Эм, ну… хорошо, — он двигается чуть в сторону, чтобы девушка смогла лечь.       Чего ей только в голову не взбредет… но проще действительно сделать, как она просит, и все. Иначе надутые щеки, хмурые брови и молчание. Он лег на нее сверху, но по прежнему не мог понять, что именно она так хотела почувствовать.       Лили чуть ерзает под парнем. Не совсем удобно. А если… девушка раздвигает ноги и сгибает их в коленях. Так гораздо лучше. Конечно, роль играет то, что между ней и землей только его мантия, а в качестве подушки у нее под головой школьная сумка, в которой только учебник по прогулянной истории магии и ее свернутая мантия.       Он приподнимается, нахмурившись. Смотреть на него нависающего сверху было не так здорово, как когда она сидела у него на коленях, ей больше нравилось чувствовать власть над ним, которой она обладала. Он ведь с ней как шелковый, такой послушный, она может успокоить его одним прикосновением, одним словом заставить замолчать. А оказавшись вот так под ним, она вдруг стала понимать, насколько сама сильно зависима от него. Интересно, а он подозревает, какое влияние может оказывать на нее? Учитывая, как ловко иногда Северус «направляет» ее мысли на учебе в правильное русло, или уговаривает не совершать каких-то поступков, которые считает глупыми, то вполне вероятно, что прекрасно понимает, как ей можно манипулировать.       Но в этом тоже что-то было. Какие же у него все-таки глаза… Он читает сейчас ее мысли или ему просто не нравится то, что она устроила? Девушка гладит его по спине. Как у него сильно выпирает позвоночник, нет, с этим нужно что-то делать, они с мамой летом обязаны скооперироваться и откормить его хотя бы немного, иначе если у них все же зайдет дальше, он своими костями набьет ей синяков… А если она сейчас… Лили скользнула рукой ниже. Ей доводилось наблюдать, как подружки лапали парней из команды по квиддичу, и ей казалось это странным. Разве это приятно? — Эй, может прекратишь настолько нагло меня домогаться? — Ты тоже можешь потрогать меня там, где тебе хочется… — Эванс нервно сглатывает. Она должна предложить ему что-то взамен, но, кажется, она все же еще не совсем готова… — Я же потрогаю. — Давай, — Лили задерживает дыхание.       Северус касается ее под коленом и она невольно хихикает. Щекотно. Но как только его тонкие длинные пальцы оказывается ниже, на бедре, ей уже совсем не смешно. Приятно, и где-то внизу живота вдруг свело на мгновение сладкой судорогой. А он все движется пальцами ниже и ниже, и вот его рука уже у нее, под задравшейся слишком сильно, юбкой поглаживает осторожно покрывшуюся мурашками кожу. Он наклоняется и целует ее шею. У девушки вырывается стон, и она испуганно смыкает губы, как будто произошло нечто ужасное. — Ну что, тебе все еще нужно, чтобы я трогал тебя там, где мне хочется? — шепчет он ей на ухо, и ей кажется, что это усиливает все испытываемые ощущения в несколько сот раз. — Или может все-таки хочешь поцеловаться? — А ты не будешь смеяться, если у меня что-то не получится? — Какая же ты глупенькая. Глупенькая и храбрая. Настоящая гриффиндорка, — он касается ее губ всего на одно мгновение. — Противный слизеринец…