Самодельные Титановые Протезы

Хайнс не чувствует своих ног. Он с охотой готов поверить в то, что их у него уже нет или не было отродясь. Но они есть - налившиеся льдом тонкие ножки, на которых лишь картонные шорты от порванного костюма садового гнома. Они уже по колено в снегу, крупными хлопьями бьющему по лицу. Хайнс засунул левую свободную руку в рот, но даже там становилось всё холодное. Родители отвезли своего ребенка в лес и приковали его правую руку к ветке дерева. Чтобы тот не дай Бог не заразил своего брата Роджера ангиной. Которую он заработал, работая садовым гномом в феврале. Хайнсу не привыкать. Его уже оставляли в лесу. Правда, это было летом, сразу после его появления на свет, и спасло новорожденного тепло приютивших его оцелотов. Сейчас же был самый разгар зимы. И он был прикован. И болен ангиной. И умирал. Он уже не знал, было ли ему жарко или холодно. Но осознание собственного существования стремительно покидало тело семилетнего мальчика. В мгновение его лицо словно осветилось. Он с безумием в глазах закатил рукав прикованной руки. И пусто. Это почему-то поразило Хайнса. Почему-то он подумал, что именно сейчас, когда его жизнь на волоске, на его бледной тощей ручонке проявятся буквы. Это было бы красиво. Это было бы логично. Справедливо что ли. Но нет, никакой душевной метки. Лишь покрытая инеем мокрая от снега кожа. Хайнс, наверное, даже заплакал. А может и нет. Боже, нет, ему не хочется умирать. Дикое желание жить не даёт ему смириться, не позволяет его глазам закрыться, оно прожигает насквозь. Или это просто больное горло. Мальчик намотал цепь на руку, так, чтобы она очень крепко и болезненно зажала руку. Может, есть другой способ, может, это вовсе не обязательная мера. Может ему надо подождать, немного подождать, и он придумает что-то. Хайнс поднял глаза к небу, закрыл их, хриплый стон отчаяния норовил перерасти в вопль. Это рука была для него всем. Она для него надежда, источник силы, мотивация для существования. Это его доминирующая рука, где когда-нибудь должен появиться знак души. Должен. Должен. Вся боль и ненависть, которые копились у него в груди, перебивались надеждой. Великой надеждой. Соулмейт. Это человек, после появления в твоей жизни которого пустота в душе заполнится. Есть теория, что пары-соулмейты рождаются с общей душой, разделенной расстоянием и временем. Одна душа на двоих. Никто и ничто не сделает твою жизнь такой же счастливой, как твой Соулмейт. Одно только его присутствие способствует затягиванию духовных и физических ран. Это единственное, за что Хайнс ещё держался. Это знание не позволяло ему утонуть. Эта рука не позволяла ему утонуть. А теперь он должен её отрезать. Чтобы выжить, ему надо отрезать её. У него ещё нет знака души, он не знает имени своего соулмейта, и он никогда его не узнает, если отрежет свою правую руку. Никогда. Хайнс в гневе ударил по цепи. Он не хотел, не хотел делать этого. Да, он боится боли, и боится умереть, и боится инвалидности, но больше всего на свете он боится, что его жизнь навсегда останется такой. Боится остаться ненавистным всеми, воспитанным оцелотами садовым гномом. Он зажмурился и упал на снег. Точнее, слегка прилёг. Длина цепи не позволяла. Ему очень захотелось сдаться, он всеми силами старался. Но не получалось. В его голове возник образ новорожденного, у которого на запястье доминирующей руки вместо душевной метки горит шрам. Что если его соулмейт будет страдать ещё больше? Что если он будет нуждаться в Хайнсе также сильно, как и сам Хайнс? Мальчик громко всхлипнул. Он с силой дёрнул цепь. Хруст и крик сотрясли воздух, прорываясь сквозь толстый слой падающего снега. Горячие слёзы на призрачное мгновение подарили облегчение, прежде чем превратится в корку льда на щеках. Он сглотнул - для больного горла это было аналогично мраморной плитке на ланч. Нос отказывался вдыхать раскаленные ножи. –Давай, Хайнс...Если ты смог сломать себе руку...то и отрезать сможешь, это же даже легче, должно быть легче.– такой очевидный самообман даже Хайнс констатировал как бред. Тупой кухонный нож и жгут в виде рукава.

***

Ухо взрослого оцелота дрогнуло, и глаза распахнулись. Самка вскочила и громким мяуканьем подняла рядом спящих оцелотов. Сначала молодые коты не поняли, почему их потревожили, но, прислушившись, вскочили и побежали за своей матерью. Они тоже узнали крик их человеческого брата.