We Just In Too Deep

10.03.1990 10:12am Огромный ком в горле не давал Шерил возможности сделать вдох, не чувствуя при этом невыносимой боли. Казалось, всё в её теле испытывало эту муку. Будто рана обливалась ядом, разъедающим кожу, вместо того, чтобы затягиваться. Печаль горела, а из её пепла просыпался страх, от которого бросало в дрожь. Этот страх почти ничего не весит, но заставляет падать на колени под его грузом. Он не издаёт ни звука, но заставляет затыкать уши в попытке избавить себя от его оглушительного крика. Потому что он не снаружи—от того, что снаружи, сбежать можно, а от того, что впивается в собственную кожу и смешивается с кровью, сбежать нельзя.  Боль её душила, и она её ненавидела. Шерил ненавидела скорбь, и она ненавидела жизнь за то, что она ведёт к смерти. Она ненавидела пол под ногами, потому что он не позволял провалиться под землю, чтобы остаться там. Она ненавидела стены, что её окружали, потому что они не смыкались, чтобы сломать все её кости. Она ненавидела крышу над головой, потому что та не падала вниз, чтобы она могла затеряться в её обломках.  Казалось, что шея обмотана тяжёлой металлической цепью, не позволяющей сдвинуться хотя бы на миллиметр. Новые слёзы текли по лицу, вымывая те слёзы, что уже оставили на лице свои следы. Почему нельзя остановить их? Они ведь не вернут ей маму. Даже не подарят ей возможность попрощаться в последний раз. Они не спасут её от горечи, не спрячут от тоски, не сделают сильнее, не избавят от этой зверски мучительной пытки. И облегчения они тоже не подарят.  Всё, что она видит перед собой—размыто. Руки тряслись, когда она цеплялась ими о края своего стула, глазами впиваясь в кровать, на которой лежала её мать. Та, что приняла в свой дом ребёнка, чьи биологические родители погибли в аварии.  —Мам...—она отчаянно продолжала звать, игнорируя жгучую боль в горле и голос в голове, который ругал её неразумное поведение.  «Она не вернётся. Она даже не ответит. Зачем тогда её тревожить? Дай ей уйти спокойно, дай ей уйти как можно легче. Дай ей уйти. И не смотри на неё так внимательно, что ты собираешься увидеть? Она не откроет глаза и не отправит тебя ужинать, не попросит убавить звук телевизора и не спросит, погладила ли ты рубашку. Дай ей уйти.» Но дать уйти—значит смириться с потерей, как с ней можно смириться? Мама ведь всегда отвечала, если её позвать. Никогда не игнорировала. Неужели какая-то болезнь сильнее её железной воли к жизни? Так не бывает. Она всегда побеждала.  —Тебе надо отдохнуть,—Лесли положила руку на её плечо, стараясь сохранять стойкость.  Но она тоже долго не вынесет. Даже отточенный скорбью характер обязательно уступит место тоске. Поэтому лучше не противиться горечи. Лучше принимать её по маленьким дозам, чем сопротивляться, а затем быть вынужденным принять слишком много. Если поражение неизбежно, то, наверное, проще сдаться. И перед лицом смерти проигрывать не стыдно. Она ведь сильнее всех.  —Тебе нужно поспать, Шерил,—её голос слабый, и от этого ещё хуже. Потому что если ей не под силу держаться, то кому под силу? Она была близко, но звучала так, будто находилась очень далеко. Как будто их разделяли тысячи бетонных стен. Казалось, теперь эти стены будут отделять Шерил от всего мира. Теперь она в их плену. Они холодные и высокие. Они даже не подпускали к ней солнечный свет, рассеивая его высоко над её головой. Они хотели, чтобы она погибала медленно, чтобы ей было тяжело, чтобы было страшно. Они хотели, чтобы каждый день она молилась о смерти. Чтобы каждый день провела в ожидании казни. С этими стенами или без, теперь всё будет именно так.  Она не находила сил посмотреть на Лесли, на старшую сестру, настолько близкую, что уже почти родную. Боялась столкнуться с ужасом и сожалением на её лице. Боялась, что это усугубит её собственное положение. Они потеряли самого дорогого человека, но должны как-то продолжать жить. Должны как-то прорваться. Как-то встать на ноги. Но в груди то сжималось, то разжималось что-то острое, что-то сдавливающее горло, будто насмехаясь и раздаваясь криками: «Ты не сможешь, и сестра твоя не сможет тоже!» Теперь Шерил будет ползти до тех пор, пока смерть не заберёт и её. Она будет ждать смерти. Покорно и терпеливо. Она не верила в жизнь после смерти, не верила в перерождение, но иногда ей нравилось мечтать о том, что после смерти она сможет найти всех людей, которых потеряла. Сидя на стуле, на котором уже сотни людей до неё оплакивали свои утраты, она искала что-то необычное за окном. Как будто хотела зацепиться за что-то, что убедило бы её в бредовости происходящего. Что-то, что открыло бы глаза на правду. На то, что она хотела считать правдой. Что-то, что показало бы ей: «Это всего лишь кошмар, посмотри на эти декорации! Всё ненастоящее!» Нужно было поверить, что это один из тех снов, которых она боялась в детстве. Один из тех, от которых она пряталась в одеялах. Один из тех, из-за которых ей было страшно вставать с постели. Некоторые из этих снов она помнила. Сон с длинным, бесконечным поездом с сотрясающимися стенами, уносящий её по пустой тёмной дороге туда, где ничего нет. Сон с машиной серого цвета, разбившейся на дороге, и сидящей за рулём Шерил. Сон с мрачным городом, в котором она несётся мимо вылитых из металла улиц.  Она хотела увидеть образы, каких на самом деле нет и быть не может. Хотела увидеть за окном себя из прошлого. Ту себя, которая не желала быстрой смерти. Ту себя, которой было, кого звать мамой. Хотела увидеть что-то, что будет слишком жутким для реальной жизни или, наоборот, слишком прекрасным для неё. Но бесполезно прятаться от реальности и лгать самой себе. Всё, что расстилалось за окном этой больницы, больше не казалось притягивающим. Теперь это просто часть осязаемого мира. И ничего больше. Без мамы это не имело никакого значения. Ни этот сад с кроваво-красными розами, которые так нравились женщине, что лежала в палате этажом выше. Она говорила, что их аромат её исцеляет. Ни тот маленький водоём, у которого часто сидел мальчик из соседнего отделения. Он говорил, что стоит ему победить болезнь, и он переедет с родителями в дом, где будет такое же озеро. Ни тот автомат с напитками, который иногда зависал. Один из охранников сказал, что этот автомат стоит здесь дольше, чем он тут работает. Ничего уже не имело значения.  Качели под окном этой палаты всегда казались символом надежды, а бронзовая статуя ангела в доспехах у главных ворот казалась символом борьбы. В них видели олицетворение стойкости, веры и бесконечной способности сопротивляться. Видели в них жажду выйти победителем во всех поединках. Видели в них защиту, укрытие. Но какой теперь в них смысл? Надежда не помогла ей, а борьба не помогла маме. Может, это поможет кому-то другому, но это было бы несправедливо. Наверное, нельзя так думать, наверное, надо радоваться за тех, от кого смерть всё же отцепилась. Но они не оплакивали её маму, значит, и она не станет искать в себе силы порадоваться за них.  Четыре дня назад, когда мама вновь попала в больницу, она пообещала, что останется «со своими девочками». Она обещала, что вернется домой, что ещё много лет будет с ними. И Шерил верила ей. Или хотела верить. Тогда она думала, что, быть может, мама говорит это, чтобы они с сестрой не падали духом, но всегда ругала себя за такие мысли. Было страшно думать о её смерти. Ведь мама дала обещание вынести все испытания, а она всегда держала слово. Никогда ничего не обещала, если не была уверена, что сдержит обещание. Тусклый свет мигающих ламп заставил отвести взгляд в другую сторону. Как много потерь и трагедий произошло под их равнодушным светом? Как много людей расстались с жизнями под этим потолком? И как много людей под этим же потолком были спасены?  Почему за одними людьми смерть охотится увлечённее, чем за другими? От этих мыслей Шерил становилось противно. Она не знала, как их правильно понимать: она желала другим людям смерти за то, что им везло больше, чем ей?  Они знала, что рано или поздно это случится. У мамы были серьёзные проблемы с сердцем. Знала, что ей остались годы, а затем и считанные месяцы, но не была готова к этому. Мама не могла умереть. Не тогда, когда они так сильно в ней нуждались. Она была полна жажды жизни и свободы больше, чем кто-либо ещё. Не хотелось верить, что больше не получится увидеть её лицо после долгого дня, не получится почувствовать её крепких объятий, утешающих, подбадривающих, материнских. Её сердце замерло. А стрелки часов не стали замирать. Они продолжают бежать. С ней или без неё.  —Шерил,—Лесли отвлекла её от разрушительных мыслей, что заставляли её ненавидеть свою жизнь ещё сильнее. Они забирали её в темноту, не беспокоясь о том, насколько тяжело ей будет приспособиться к ней.—Тебе нужно поспать. Идём домой,—её голос полон отчаяния и отрицания, будто слова, прежде чем вырваться, наносят глубокие раны.  Лесли пыталась держаться, но Шерил знала, что она сломается, когда закроется в своей комнате. Шерил видела, что было с Лесли, когда погиб её отец. Ей было намного меньше, чем сейчас было Шерил. И теперь она потеряла и маму тоже. Она не выдержит.  Шерил хотела умереть, пойти за мамой, найти её и уткнуться лицом в её шею. Словно ей пять лет. Смерть с ней лучше, чем жизнь без неё. Потому что Шерил никогда не была сильным человеком, не могла жить без материнской защиты. —Извините, время...—медсестра осторожно открыла дверь, постучавшись. Белый халат, зелёные глаза, чёрные волосы, настолько густые, что, даже будучи аккуратно собранными, они казались объемными.  —Можно ещё пару минут?—голос Лесли показался скрипучим, сломанным, и медсестра медленно кивнула, прежде чем покинуть до безумия бело-голубую комнату.  25.10.1990 08:07pm —Детройт? Из-за работы?—Шерил закидывала Лесли вопросами, параллельно пытаясь найти ответ в её глазах. Но ответа там не было. В её глазах были лишь неуверенность и проблески света. Её глаза сияли впервые за долгое время. Они впервые за долгое время не казались пустыми и механическими.  Она вернулась с какой-то рабочей встречи, о которой вчера весь день говорила. И она сказала, что они могли бы переехать в Детройт. «Тот город в Мичигане». Она была в этом городе много лет назад со своим первым парнем, и с тех пор хотела вернуться.   —Мне будут платить больше. И...  —Я не хочу уезжать...—Шерил пыталась не заплакать, ощущая дрожь во всём теле. Эгоизм был громче желания понять сестру и её обстоятельства.  —Послушай...  —Ты можешь уехать, если хочешь, но я не могу.  —Шерил, я понимаю, но...  —Я не хочу... —Давай попробуем? Они помогают нам расширить сеть, и директор компании, которая занимается финансированием... Он родился в Мичигане. Они предлагают нам начать там. Я буду там шефом пару месяцев, пока не соберётся полный персонал, а потом мы сможем вернуться, если нам не понравится. И зима там немного теплее,—её голос наполнился надеждой, и это напомнило Шерил о том, каким невыносимым для Лесли было существование в этих голых стенах последние месяцы. Она хотела вырваться отсюда. И не имело значения, где она окажется. Прямо перед смертью мамы было принято решение сделать ремонт. Это было её предложение. Она решила, что это поможет им отвлечься от её состояния, и была права. Им нравилось выбирать новую мебель, планировать интерьер и ходить по бытовым магазинам. Но теперь её нет, как и сил продолжать это без неё. Как можно наклеить новые обои, если она не сможет их оценить? Как можно собрать новый стол, если она никогда за ним не поужинает? Как можно купить новый телевизор, если она никогда не станет засиживаться перед ним во время бессонных ночей?  В некоторых местах до сих пор лежали коробки, в которые они убрали всё то, что собирались либо выкинуть, либо спрятать до тех пор, пока не завершится ремонт. В одной из этих коробок лежат фотографии, что висели на стенах. И Лесли до сих пор не стала их доставать. Она не хотела. Ей было больно даже думать о жизни в этом месте без мамы. Если она возьмёт фотографии в руки, это её убьёт.  —Мне будут платить больше, чем здесь. Нам помогут устроиться. Помогут найти хороший дом...  —Я не знаю...  Шерил казалось, что переезд будет предательством. Погоня за хорошей жизнью казалась обманом. И она верила, что единственным правильным решением будет продолжить своё привычное и лишённое света существование под этой крышей. Но разве не апатия говорила за неё? Разве эти мысли—её мысли?  —Я не собираюсь принимать это решение без тебя, но я прошу тебя подумать. Я больше не могу... жить здесь,—в чертах её лица, что так похоже на лицо матери, была мольба.  До новости о здоровье мамы жизнь была другой. Шерил была другим человеком, когда её существование не переплеталось со страхом, что она может лишиться чего-то важного. Она была свободнее, не избегала людей, не боялась внимания. И из всех тех, общение с кем медленно угасало, осталась только Джесс. Высокая и громкая, подкрашивающая глаза в яркие цвета, с привычкой сбиваться с мысли и игнорировать будильник. Она не позволяла Шерил полностью уйти в себя. Постоянно вытягивала её туда, где жизнь ещё не закончилась. И бросать её в этом городе не хотелось. Может, действительно стоило переехать и начать всё заново. Говорят, это легче всего сделать, если отказаться от того, что держит в прошлом.  Но остаться в прошлом хотелось. Там тепло. И там есть люди, которых Шерил любила. Или просто их отчуждённые тени, умоляющие отпустить их. Их образы, которые уже не могут никого утешить. —Хорошо. Нужно отнестись к этому серьёзно. Как к новой главе, где даётся шанс научиться жить без томительного ожидания пробуждения от этого жуткого сна. Это не сон.  —Обещаю, если тебе там не понравится, мы вернёмся,—Лесли улыбалась, подсаживаясь ближе.  Но она знала, что даже если Шерил там не понравится, это не будет хуже того, что Шерил испытывала здесь. Они обе знали, что наступит день, когда они больше не смогут находиться в этих стенах. Особенно Лесли.  Здесь она потеряла сначала отца, а затем и мать. Её первый парень, тот самый, который устроил ей каникулы на две недели в разных штатах, утонул несколько лет назад. Если бы это произошло до их расставания, она бы сошла с ума. Если бы он утонул тогда, в Детройте, она бы, наверное, бросилась за ним.  —Люблю тебя. Спокойной ночи,—Шерил чувствовала, как густые тучи медленно рассеиваются. Лишь на время, но этого хватило, чтобы ощутить тепло, чтобы испытать что-то похожее на счастье. Где-то там, в груди, осторожно рождалось ожидание нового этапа.  Будет этот этап плохим или будет он хорошим, не имело значения. Главное, чтобы он спас её от этого всего.  Каждый шаг по лестнице, ведущей на второй этаж, отнимал всё больше сил. Как будто что-то тяжёлое давило на плечи. Как будто что-то не позволяло спрятаться от мира в своей комнате. Это что-то ступало шаг за шагом, но не нападало. Поджидало момент удачнее? Что это? Её собственные сомнения? Или страхи за будущее? Как только дверь в комнату Шерил закрылась, она медленно сползла по стене, гуляя взглядом по комнате, которая с каждым днём всё сильнее казалась чужой. От мятой простыни к разбросанным на ковре конспектам по химии. Она пыталась учиться, но у неё не получалось. От открытого окна к наброскам на столе. Она пыталась рисовать, но у неё не получалось. От мягкого ковра к открытому шкафу. Она пыталась навести там порядок, но у неё не получалось.  И что заставило ее верить, что она может начать новую жизнь, если она даже не может закончить эту?  Ничего из этого не приносило ей удовольствия. Ожидание смерти было до невозможности растянутым. Она не хотела убивать себя. Боялась, что передумает, что поймёт, как сильно любит жизнь. Боялась, что это убьёт и Лесли. Поэтому ей оставалось только ждать. Но иногда она думала о том, как хорошо было бы придумать безболезненный способ уйти из этого мира. Сделать последний выдох и расстаться с тяжестью, которую она была вынуждена нести на себе.  Это происходило почти каждый день последние несколько месяцев. Мысли о смерти утешали её. Но вместе с тем они её и пугали. Потому что она не могла найти в них ничего плохого. Это ведь страшно, когда смерть не пугает. Смерть—это ничего, это конец. Она должна пугать, наводить холод. И Шерил ненавидела себя за то, что ей не хватало решительности покончить с собой.  14.11.1990 06:12pm Новый город встретил их не слишком радостно: дождь лил несколько часов подряд, так что не было возможности познакомиться с местностью; ветер, непривычно резкий и стремительный, срывал листья с тех деревьев, на которых они ещё остались. Как будто отнимал то, что принадлежит ему по праву. Как будто с наступлением осени всё должно быть под его капризной властью. И если ему придётся раздеть каждую ветку ради того, чтобы доказать своё могущество, он это сделает. А если этого будет недостаточно, то вслед за листьями он начнёт срывать и крыши старых домов, которые уже устали быть прикованными к этой сырой земле. Словно пожизненно заключённые, отбывающие сроки в наказание за те преступления, которых они даже не совершали.  Пока Шерил и Лесли, будто плавая между улицами и переулками, медленно проезжали мимо районов, их глаза следили за архитектурой. Внешний вид большинства строений перекликался с их состоянием, и этим они их завлекали. Каким-то странным образом улицам этого города удалось показать себя с интересной стороны. Стены домов были либо вовсе голыми и пустыми, либо были покрыты сотнями несвязанных между собой графических изображений—дело чьих-то талантливых и нарушающих законы рук. Путь от аэропорта лежал даже через те районы, где тяжело было найти окно, в которое хотя бы раз не прилетел тяжёлый камень. Осколки стекла и разбросанные под окнами бумажные пакеты сопровождали их всю дорогу, и им оставалось лишь верить, что это лишь неудачный район. И это действительно оказалось так: следующие улицы были привлекательными, чистыми и светлыми.  Люди тоже оказались интересными и уникальными. Почти все здесь одеваются в схожей друг с другом манере, но при этом выглядят совершенно по-разному. Единственное общее, что удалось в них заметить, помимо свободного стиля в одежде—неизменная печаль в глазах. Что-то такое знакомое, что-то такое, что уже, наверное, нельзя прогнать.  По всем этим людям, стремительно носящимся через трагически строгие дороги, можно судить об их привычке много работать. Может, чтобы сбежать отсюда. Может, чтобы просто оказаться однажды в лучшем положении. Даже они в это не верят сами, им внушают, что они обязаны.  Атмосфера Детройта показалась сравнимой со сталью, такой же холодной и равнодушной, но не враждебной. Сталь—не всегда оружие, иногда это броня. Этот город действительно можно приравнять к металлически-серым оттенкам в палитре. Даже небо выглядит серым.  И Шерил знала, что она сможет полюбить это место, сделать его своим домом. Этот город был абсолютно ей не знаком, но своей суровостью и бледными красками он вызывал такие необъяснимо тоскливые эмоции, какие люди обычно испытывают по отношению к тем, чью боль хотят забрать. Что-то вроде сострадания. Этим он делался роднее. Как будто она знала его тысячи лет, как будто каждая из её прошлых жизней началась и закончилась здесь, под этим мёртвым небом. И как будто каждый раз, перед последним своим выдохом, она молилась о том, чтобы вновь оказаться здесь. Потому что этот город казался живым призраком, за которым хотелось следовать. Если ей удастся его полюбить, то он найдёт утешение в её сердце, а она—в его.  Шерил вышла из их нового дома и села на промёрзшие ступени на веранде. Сейчас шесть утра. Лесли всё ещё спала, привыкая к новой кровати. Завтра ей нужно идти на открытие ресторана, где она будет работать. Она старалась держаться уверенно, но Шерил знала, что Лесли нервничает. Она о многом переживала в последнее время. Боялась, что Шерил здесь не понравится. И боялась, что у них не хватит сил обустроиться в этом городе. Но все мосты сожжены—они продали их дом в Мэдисоне. Теперь всё, что связывало их с ним—это воспоминания и фотографии.  У Шерил было много воспоминаний о том городе. Там с ней произошло много вещей, которые уже стали темой для разговоров в те вечера, когда ощущение ностальгии заставляет нырнуть в прошлое и пересказать любую бредовую историю, которую получится вспомнить.  Шрам над бровью будет напоминать ей о Мэдисоне каждый раз, когда она буду смотреть в зеркало. Она получила его, когда потеряла сознание в лифте и упала. Она помнила, как проснулась в больнице и испугалась. Помнила, как Эрик и Эмили бросились к ней, когда увидели, что она очнулась. Эмили—имя её матери, а Эрик был её мужем, но детей у них никогда не было. Когда Эмили умерла, он сказал, что Шерил и Лесли могут всегда обратиться к нему, если им что-то понадобится. У Шерил был бледный шрам на бедре. Раньше она его стеснялась, но сейчас он ей нравился. Она получила его, когда упала с велосипеда в четырнадцать лет. Потому что слишком сильно верила в свои способности и пренебрегала техникой безопасности, желая впечатлить любого, кто находился рядом в тот момент. Ей уже не было грустно всё это вспоминать. Было хорошо. По крайней мере, ей есть, что вспомнить. Есть, чем утешать себя по ночам, если тоска решит внезапно пробраться в сознание. Со следующей недели Шерил будет учиться в «Старшей Школе Линкольна». Она могла бы уже посещать колледж, но смерть родных родителей отодвинула её поступление в начальную школу. Она была самым старшим ребёнком в первом классе. И во всех последующих. Её не беспокоила новая школа, её напрягали люди. Что, если с ними будет тяжело поладить? Она не искала новых друзей, но и не хотела оставаться в полном одиночестве. Не хотела заменять кем-то Джесс, но хотела, чтобы у неё была хоть какая-то компания. Было достаточно прохладно. Она спрятала руки в карманах чёрной толстовки, глазами изучая пейзаж, окружающий дом. Перед ней расстилалось несколько кирпичных домов и высокие деревья, высаженные по случайному принципу. Их стволы стремились к огромному небу сквозь слабый туман. Шум моторов, доносящийся издалека, звуки сигнализаций автомобилей и лай собак нарушали тишину, способную свести с ума. Этому городу удавалось быть оживлённым и спящим одновременно.  К соседнему дому подъехала машина, из салона которой звучала одна из песен с «Rhythm Nation 1814» Джанет Джексон. Кажется, это «Miss You Much». В этом городе любили музыку, она была разной и была везде. Музыка, которую она слышала на улицах Детройта, сильно отличалась от той, что предпочитали жители Мэдисона. Мало где, наверное, почитали хип-хоп так же, как здесь.  Шерил наблюдала за семейной парой, выходящей из машины молочно-белого цвета. Они что-то говорили друг другу, перетаскивая пакеты из багажного отделения, пока открывались двери пассажирских мест. Оттуда вышел какой-то парень со светлыми волосами, а затем и маленькая темноволосая девочка в зелёном платье и с какой-то книгой в руке. Девочке на вид было лет пять. Она уронила на землю какую-то куклу, и их собака с радостным видом эту игрушку подобрала и протянула ей. Девочка заметила Шерил и убежала куда-то к дому, у которого тот парень искал что-то в карманах. Наверное, ключи. Девочка подбежала к брату и потянула его к себе за края куртки. Он положил на землю коробку, которую держал левой рукой, и наклонился к ней, и в этот момент она указала на Шерил, что уже опустила голову, проклиная себя за любопытство. Какого чёрта она за ними наблюдала? За кого они теперь её примут?  В ожидании, когда чья-то размытая из-за недостатка солнечного света тень достигнет её, Шерил оставалось лишь нервно перебирать пальцы, придумывая оправдания своему поведению. Что она скажет? Что это её хобби? Следить за людьми?  —Привет,—парень слегка наклонил голову, видимо, пытаясь понять, знает ли он Шерил. Его голос казался тёплым, она не слышала в нём угрозы, к которой подсознательно готовилась.  Подняв голову выше и встретившись с его взглядом, она заметила, что его волосы, скорее всего, осветлены, и составляют сильный контраст с тёмным оттенком его кожи.  —Привет,—она медленно повторила за ним, сильнее зарываясь в толстовку, чтобы спрятаться от пробирающей до костей прохлады. Или ощущения дискомфорта, которое на неё нагоняла неожиданно возникнувшая тревога.  —Ты здесь недавно? —Да. Я приехала сюда с сестрой,—она кивнула собственному ответу, отводя взгляд куда-то в сторону, где та маленькая девочка гналась за собакой, с лаем убегающей от неё.  Девочка споткнулась и упала, но даже не собиралась останавливаться.  —Как тебя зовут?  —Шерил. А...  —Я Алекс,—он улыбнулся и, садясь на ступеньку ниже неё, подозвал к себе собаку с золотистой шерстью. Та отвлеклась от игры в погоню и прибежала на звук его голоса, приветливо качая головой.—А его зовут Голди.  —Похоже на имя для золотой рыбки,—она осторожно протянула руку к Голди, чтобы понять, позволит ли он его погладить, и тот протянул ей в ответ свою лапу.  —Холли... моя сестра... Она всегда рисовала в альбомах золотых рыбок... И их всех звали Голди. И когда нам подарили этого щенка, она сказала, что его будут звать Голди. Поэтому теперь с нами живёт пёс с рыбьим именем,—Алекс пожал плечами, доставая из кармана какие-то потрёпанные оранжевые очки и надевая их на Голди. А Голди, судя по всему, это нравилось.  —Красивые у него очки.  —Их для него сделала Холли. Правда, он, наверное, в них ничего не видит. Но я думаю, он не хочет её обижать, поэтому носит их.  —Все серьёзные вопросы решает твоя сестра? —Да,—он смеялся, подбирая очки, которые Голди уронил, пока кружился на месте, догоняя свой хвост.  —Мы думаем, она станет судьёй. Или главой преступной группировки.  —Как контрастно.  Он улыбался, наблюдая за игрой своей сестры. Холли пыталась открыть каждую коробку, которую её родители вытаскивали из багажника и доносили до дверей, а когда у неё не выходило она просто садилась на траву и ждала следующей коробки. —Как вам новый дом? Нравится? Люди, что тут раньше жили, жаловались, что по утрам иногда мешает шум машин.  —Не знаю... Пока всё нормально.  —В каком районе вы раньше жили?  —Мы жили не в Детройте.  —Я... Редко вижу, чтобы кто-то приезжал сюда из других городов...  —Моей сестре предложили платить больше за работу здесь. Поэтому мы тут.  Она не хотела говорить о маме, о том, что находиться в старом доме стало невыносимо, о том, что они с Лесли всего лишь пытались от чего-то убежать.  —Скучаешь по дому, да?  Она видела, что он хотел спросить о родителях. Видела, что он хотел знать, почему она приехала сюда только с сестрой. И она видела, что он боялся задавать эти вопросы. И Шерил не знала, стала бы она ему отвечать или нет. Сказала бы она ему правду или просто сменила бы тему?  —Не особо.  —Я думал, все скучают по своим городам! Я тут родился и, наверное, если придётся уехать... Я бы скучал. Она не могла удержаться от улыбки, когда Голди положил голову на её колени, как будто выражая просьбу его погладить. Кто она, чтобы отказывать? —Где ты будешь учиться? —«Старшая Школа Линкольна» или что-то такое. —Я учусь там.  —И как там?—она не смогла скрыть радости от того факта, что её главное опасение по поводу новой школы уже можно считать не таким серьёзным: она больше не боялась, что совсем никого не будет там знать.  —Как и везде. В основном нормально, если не нарываться на неприятных людей. Ты не хочешь поехать завтра в школу с нами? Это внезапное предложение на короткий миг сбило её с толку. Это будет очень удобно, но стоит ли тревожить людей, которых она даже не знает?  —Я пойду на занятия только с понедельника.  —Тогда поедешь с нами в понедельник?—он не унимался, и она принимала это за хороший знак.  Значит, это не доставит ему неудобств, верно? Если он сам так настойчиво это предлагает, значит, это не затруднит.  —А твои родители не против?  —Они не будут против. Они всегда пытаются подружиться с соседями. Прошлые владельцы этого дома были очень неприветливыми. Им не нравился Голди. Поэтому они будут рады, что у нас новые соседи. Особенно мама. Теперь ей есть, кому приносить выпечку,—Алекс вытянул ноги, видимо, устав сидеть в неизменной позе на твёрдых ступенях.  Шерил заметила модель его кроссовок. «Nike Dunk» красного цвета. Эта серия популярна среди тех, кто увлекается скейтбордингом. У бывшего парня Джесс были такие же. Любит ли Алекс кататься на скейте? Или это просто совпадения? —У тебя милая семья. И Голди.  —Ты не видела, как проходят наши вечера по выходным. Это не назовёшь милым. Они могут до рассвета спорить о чём-то тупом или делить друг с другом телевизор.  —Это мило.  —Да, если любишь мигрень. Они одновременно повернули головы на смех Холли, выбегающей из дверей с огромный кукольным домиком. За ней выбежала её мама, уговаривая её накинуть на себя куртку бледно-розового цвета с какими-то нашивками.  —Ей не холодно играть на улице?  —Сегодня, вроде, не холодно,—Алекс внимательно наблюдал за сестрой, чтобы, видимо, успеть вовремя, если она не сможет больше тащить этот домик, по размерам почти равный её росту.  —Ты серьёзно?  —Ты тоже привыкнешь.  —Я сомневаюсь в этом.  —Откуда ты?—он отвлёкся от игры Холли, убедившись, что с ней всё будет нормально.  —Мэдисон.  —И там тепло?  —Так же.  —Понял,—он тихо смеялся, поднимая взгляд в серое небо.  Оно выглядело так, будто кто-то наложил на полотно несколько слоёв чёрной и белой красок, а затем смешал их. И получилось это одновременно густое и полупрозрачное небо с редко плывущими облаками неясной размытой формы.  —А ты можешь побольше рассказать о Детройте?—она озвучила вслух ту самую просьбу, о которой думала с тех пор, как Алекс решил завести разговор.  —Ты ничего не знаешь?  —Ничего. Кроме того, что тут холодно.  —Тогда рассказы ничего не поменяют. Тебе надо показать.  —Показать? —Вечером я поеду к другу. Не хочешь со мной?  Его спонтанный вопрос на секунду спутал все её мысли.  —Спрашиваешь, не хочу ли я поехать к кому-то, кого даже не знаю, с человеком, которого вижу впервые? —Да. Одной встречи с ним хватит, чтобы «понять» Детройт. Хорошую его сторону. Я не повезу тебя в колоться героином.  —Спасибо.  —Туда поедем в следующий раз. Плохую сторону тоже нужно знать,—его глаза блестели насмешкой, но голос звучал абсолютно серьёзно, и это заставило Шерил улыбнуться. Люди здесь почти не отличаются от тех, к которым она привыкла.  —Ну что? Поедешь?—он повторил свой вопрос, в очередной раз убирая руки в карманы.—Или не хочется пока в город? Могу показать что-то безобидное, вроде парков или магазинов, если так не хочется к моему страшному жуткому другу,—он издевательски понизил голос на последних словах, вынуждая её слабо засмеяться.  —Я не считаю его страшным и жутким! Это просто будет странно!  —Что будет странно?  —Зачем мне к нему приходить? Он меня не знает.  Кто захочет видеть у себя дома человека, о существовании которого даже не имеет представления?  —Он точно не будет против. Он тебе понравится. Он всем нравится.  —Я не знаю.  —Я не настаиваю, но я бы хотел как-нибудь показать тебе Детройт. Он не такой плохой, как может показаться.  —Он не кажется мне плохим.    —Я рад,—он осторожно улыбнулся, когда Голди снова прибежала к нему от Холли.—Ну так что? Поедешь? Я обещаю, что ничего страшного не случится.  —Мне нужно будет предупредить сестру...  —Да, конечно. Тогда я приду сюда в восемь, если это не слишком поздно.  —Хорошо.  —Мы просто заедем к нему ненадолго, и ты поймёшь, какие в Детройте живут люди.  —Это звучит как угроза.  —Может быть,—он поднялся на ноги, когда услышал, как его зовёт кто-то из семьи, и застегнул лёгкую куртку, под которой Шерил удалось заметить футболку с «N.W.A». В Детройте действительно любят хип-хоп.—Ты пока подумай, а я зайду сюда вечером.