We Just In Too Deep

24 декабря —Как дела?—за открытой в ответ на короткий звонок дверью стоит Маршалл. В растянутой тёмно-зелёной кофте с длинными рукавами, свободных штанах и небрежно перебинтованной левой ладонью. Застываю на месте, почти сомневаясь в том, что пришла к нужному дому. Ошибиться адресом было бы сложно. Мы с Алексом соседи. Часто соседи забывают адреса друг друга? —Заходить будешь?—он улыбается, шире открывая дверь. Не он должен был встретить меня здесь. Где Блэр? —Почему ты здесь?—прохожу внутрь, снимая верхнюю одежду, которая уже успела впитать морозный воздух зимы. В доме слишком тепло, темно и тихо. Только где-то в гостиной звучит приглушённый голос из телевизора. А на улице всё не так: слишком холодно, светло и шумно. —Тебе тоже привет. —Привет, Маршалл. Почему ты здесь?—повторяю вопрос, выискивая признаки присутствия Блэр. И Маршалл, судя по тому, каким довольным он выглядит, это понимает. —Хотел тебя порадовать,—он пытается удержаться от того, чтобы засмеяться над собственным ответом. Я тоже пытаюсь удержаться. —Маршалл, где Блэр? —Хотя бы притворись, что...—по какой-то причине он останавливается, не договаривает очередную свою шутку. Наверное, дело в том, насколько серьёзно я на него смотрю.—Я сам не понимаю до конца. Я должен был с парнями поехать за всяким дерьмом, которое они собираются покупать, но задержался. Когда я сюда пришёл, Блэр уже собиралась уходить. Сказала, чтобы я встретил тебя и не вёл себя как придурок. Жаловалась ей на меня? —Когда они вернутся? —Откуда я знаю? —Я вернусь позже. Желания находиться с ним здесь не было. Правильно реагировать на его слова я не всегда умею. Не всегда понимаю, когда он говорит серьёзно. И никогда не понимаю, почему его настроение меняется так быстро и непредсказуемо. Он кажется молчаливым и тихим большую часть времени, а затем превращается в самого разговорчивого и вовлечённого человека на Земле. Я не могу за ним угнаться, под него подстроиться, не знаю, чего он ждёт, для чего цепляется за мёртвый диалог и задаёт вопросы, если видит, что мы не можем подружиться, что у нас это не выходит. Наверное, подружиться с ним я бы хотела. Мне нравится наблюдать за ним в «Shelter», там он кажется совершенно другим. Забивается в угол после баттлов, избегает лишних движений, кажется скованным и робким, осторожным. Если бы не вёл себя как придурок каждый раз, когда мне приходится иметь с ним дело, я бы решила, будто он боится людей, сторонится их. Но хотеть с кем-то поладить недостаточно. У нас не получается. Мы не в плохих отношениях, мы просто не можем построить хороших. Наверное, пока рано делать выводы, полностью отказываться от идеи общения с ним, но я теряюсь, когда он принимается за свои шутки. Теряюсь, потому что не знаю, как нужно держаться, в какой манере себя вести, чтобы не показаться ему глупой и скучной. Поэтому боюсь показывать ему, что мне с ним нравится. —Почему она сказала мне, чтобы я не вёл себя как придурок, не знаешь? Ты говорила ей, что я тебе не нравлюсь? Если бы не насмешливое выражение его лица, я была бы уверена, что он действительно злится, что его это беспокоит, что он намерен вытрясти правду. Как так вышло, что из всех людей, которые могли бы сегодня встретить меня здесь, эта задача выпала ему? С любым другим человеком было бы легче, свободнее. Его я не понимаю. Не понимаю, какой он на самом деле. Тот, который смущается каждый раз, когда его хотят похвалить? Не подаёт голоса большую часть вечера, избегает любого внимания и не признаёт своих успехов? Или тот, который стоит сейчас здесь? Или это всё—он? Неужели не притворяется? Неужели действительно каждый день сам не похож на себя вчерашнего? —Я не потратила ни секунды своей жизни на разговоры о тебе,—одну из многих словесных битв, в которые он любит меня затаскивать, я хочу принять достойно. Даже если придётся лгать. —Почему тогда она... —Ты всегда ведёшь себя как придурок. Мне не нужно ей об этом рассказывать. —Я веду себя нормально!—теперь лжёт он. Наверное, лжёт. —Где Блэр? —Она сказала, что ей позвонила её одноклассница. Они должны были выступить завтра с каким-то проектом, но выступление перенесли. На сегодня. Блэр звонила тебе, чтобы предупредить, но никто не ответил. Поэтому ты останешься со мной в этом пустом доме,—он хочет, чтобы это звучало устрашающе, но у него не получается. Он не представляет опасности. Может лишь утомить своим идиотским нравом. Уже утомляет. —Это угроза? —Это предостережение. —О чём? —О том, что не стоит так со мной разговаривать. —Как? —Как будто ты сильнее меня. —И что ты сделаешь? —Не знаю. Выставлю тебя на улицу думать о своём поведении. Разворачиваюсь, натягивая куртку обратно, но его рука хватается за моё плечо. Обычно он не пользуется правой рукой. Только сегодня. Только тогда, когда левая повреждена. —Передумал выставлять меня? —Мне тебя жаль. Побудь со мной в тепле. —Я лучше умру от обморожения. —Могла бы притвориться, что тебе приятна моя компания. —Зачем?—задаю вопрос, который на самом деле меня интересует. Для чего он постоянно пытается заговорить, вытянуть из меня какие-то ответы, если стать друзьями—провальная идея? Кто виноват в том, что расслабиться и вести себя естественно в его компании я не могу? Я или он? Точно не я. Мне легко с ДеШоном, легко с Блэр, и с Алексом, и с Денауном, и с кем угодно. И в новой школе, и в старом городе. Ни с кем никогда не было так трудно, так волнительно. Никогда раньше не переживала так сильно о том, какой меня будет видеть человек. Я хочу, чтобы Маршалл считал меня лучше, сильнее и интереснее, чем я могу быть. Поэтому не хочу его знать. Потому что не смогу его впечатлить. Значит, это его вина, что у нас не получается ничего. —Мы могли бы быть друзьями, знаешь? —Не могли бы. —Ты поэтому мешаешь меня с дерьмом? —Я не... —Я задам вопрос, хорошо?—Маршалл перебивает меня, и на этот раз он кажется серьёзным. Возможно, я уже научилась распознавать сигналы, по которым можно судить о его настрое. —Не нужно. —Почему ты только со мной говоришь так, будто, блять, ненавидишь?—если бы не улыбка на его губах, если бы его голова не была с азартом наклонена в бок, вопрос казался бы серьёзным, даже грубым. Мне поэтому с ним сложно. Я не могу предсказать ни его действий, ни его намерений. И по той же причине мне с ним интересно. Может быть, мне именно этого не хватало—чего-то нового, увлекательного. Человека, которого я не смогу прочитать. —Хорошо, Маршалл,—заканчиваю нелепую игру первой, заглядывая в его глаза снизу вверх. Руки выскальзывают из рукавов куртки во второй раз за это короткое время.—Я не ненавижу тебя. —Я знаю. Ну, то есть, я надеюсь. Мне просто интересно. Может, я что-то не так сделал? Я что-то не то сказал тогда в машине? Или потом? Или тебе сказали что-то обо мне?—внезапные перемены в моём настроении заражают и его. Он кажется действительно обеспокоенным. Только о чём он переживает? О том, ненавижу ли я его на самом деле? И почему думает, что кто-то мог сказать мне о нём что-то плохое? Всем, кого я знаю в этом городе, Маршалл нравится. Даже Блэр защищала его, когда я говорила ей, что он надоедливый мудак. Наверное, если бы я действительно считала его таким, я бы не получала от его присутствия такого странного удовольствия, которое возникает всякий раз после того, как у меня выходит перебороть неловкость рядом с ним. Боюсь, что Маршалл сочтёт меня нелепой, навязчивой. Поэтому избегаю его. —Я просто... Разговариваю с тобой так же, как и ты со мной. —Тебе не нравится, как я с тобой разговариваю? Я имею в виду... Я знаю, что наше знакомство было не лучшим. И я, может, напугал тебя тогда... —Я не боюсь тебя, Маршалл. Мне просто... Мне нравится разговаривать с тобой так. Знаешь, как будто мы ненавидим друг друга,—перебираю в голове все молитвы, которые знаю. Молюсь о том, чтобы этот разговор закончился. И о том, чтобы он отвёл свои глаза от моих. Не могу разобраться, почему мне так тяжело говорить с ним о чём-то серьёзном, почему мы не можем пропустить эту затянувшуюся фазу знакомства. Не могу предсказать, как долго ещё я буду теряться, не зная, как вести себя с ним. Наверное, всегда. Наверное, мы не подружимся. С другими парнями из компании Алекса было проще. Особенно с ДеШоном. Его сейчас не хватает. Он бы помог мне. Оттащил бы Маршалла. —Я тебя действительно ненавижу. —Заткнись. —Видишь? Я не слышал, чтобы ты разговаривала так с ДеШоном! —Он не действует мне на нервы! —А я действую? —Каждый раз! —Если бы я не без сил от голода, я бы выгнал тебя. —Мне повезло, что ты голоден. —Тебе повезло, что Блэр убьёт меня, если ты ещё раз нажалуешься ей на меня,—заваливается на диван, не упускает ни одной возможности задеть меня. Может, мысль о том, что он был темой нашего с ней разговора, пусть и на короткий миг, его развлекает. —Я не жаловалась! Я ничего не говорила! —Думаешь, если повторишь одну и ту же ложь дважды, я поведусь?—он смеётся, разворачиваясь к входу в гостиную. —Иди к чёрту, Маршалл!—сбрасываю мокрую от снега обувь и зачем-то пытаюсь его нагнать. Как будто не хочу оставаться одна. —Ругаешься, потому что я прав,—он оглядывается через плечо, нагло улыбаясь. Его улыбка кажется доброжелательной, но слова раздражают. Мне надоело ему проигрывать, мне надоело, что он всегда знает, как ответить. Я бы хотела, чтобы он споткнулся и упал. Тогда я переведу тему, сказав ему, чтобы смотрел под ноги. А он скажет, что не догадался бы без меня. А я скажу ему, чтобы шёл к чёрту. А он скажет, что возьмёт меня с собой, если я ещё раз пожалуюсь кому-нибудь на него. А я скажу... —Хорошо! Я клянусь никогда о тебе не говорить ничего плохого,—даю заведомо ложное обещание, и он, мне кажется, об этом догадывается. Будто собирается ещё сотню раз натворить дерьма, на которое я буду жаловаться Блэр. И всем, кого знаю. И, может, даже ему, если пройдёт достаточно времени и он обо всём забудет. Если всё-таки станем друзьями и через много лет будем обсуждать общее прошлое. —А хорошего? —Ничего нет. —Ещё раз? —Нет ничего хорошего, что я могла бы о тебе сказать. Он улыбается, но ничего не отвечает. Капилляры в его глазах, кажется, лопаются день за днём, намекая ему о том, что нужно взять перерыв от работы. Несколько раз хотела узнать, почему он так много работает. Может, мы поладим, если поговорим о чём-то важном? Он знает о моих родителях, я о нём ничего не знаю. Только то, что он старается для младшего брата. Только то, что у него плохие отношения со своей девушкой. Только то, что у него сумасшедшая мать. Только то... —И что у тебя с рукой?—киваю в сторону забинтованной ладони, что будто забытым грузом лежит слева от него. —С рукой?—он притворяется идиотом, притворяется, что не понимает, о чём я говорю. Но то, как в сопротивлении улыбке дрожат его губы, выдаёт его обман. Ему есть, чему учиться, если хочет, чтобы его шоу были убедительнее. —Да. —Что с ней так так? —Почему ты прячешь её? —Там обручальное кольцо для тебя. Не хочу показывать раньше времени. —Почему ты прячешь руку? —Я ничего не прячу. —Маршалл, покажи руку. —Видишь? Все нормально,—он протягивает мне правую ладонь, несколько раз машет ей перед моим лицом. Замечаю несколько царапин, полученных, наверное, на работе. У него красивые руки. И плечи. И спина. И... —Другую руку,—обрываю собственную мысль. —Я бы не отказался от воды. Принести тебе тоже? Столько любезности, лишь бы избежать допросов. Но почему? Почему бы не ответить, что стало с рукой? Повредил на работе? Упал? —Маршалл. Он закатывает глаза, задирает повыше рукав кофты и показывает ладонь, неаккуратно и слишком спешно обмотанную в несколько тонких слоёв марлевой повязки. На тыльной стороне ладони белоснежную ткань испачкали выступающие красные пятна. Плохо закреплённые края бинта свисают вниз, медленно оголяя руку. Маршалл не пытается это предотвратить, никак на это не реагирует, лишь провожает скользящую ткань уставшим взглядом. Знает, что всё равно не сможет завязать надёжный узел, используя лишь правую руку. Просить помощи тоже не собирается. Тянусь к повисшей между нами ладони, но застываю, заглянув ему в глаза. Мне нужно прзволение. Он кивает, и я, ухватив его за запястье, подношу повреждённую руку ближе к себе, рассматривая рану с той стороны, где скопилась сухая кровь. Его рука тёплая. И тяжёлая. Но пальцы холодные. Как будто существуют отдельно. —Ты дрался?—пытаюсь принять решение: перевязать ли рану? Может, найти новый бинт? Станет ли принимать от меня помощь или отмахнётся, чтобы не быть потом в долгу? Чтобы не пришлось благодарить? —Нет,—он отсекает мои сомнения, убирая руку и запихивая в карман подобранный с дивана развязавшийся бинт. Слишком ленится, чтобы добраться до мусорного ведра. А мне хотелось ему помочь. Оказаться полезной. Он был полезен мне три раза. Довёз домой в первый день. Затем помог выбраться из толпы в «Shelter». Затем разобрался с тем парнем в баре. Я ни разу не была ему полезной. И это меня раздражает. —Я упал. —На бензопилу? Он смеётся, и рука, которая, судя по всему, всё ещё болит, вновь ложится туда же, где и была до этого. —Ты собираешься перебинтовывать это? —Нет. Тренирую навыки выживания без помощи медицины. Отвлекаюсь от раны на его руке и смотрю в его глаза. Хочу дать понять, что мне нужен серьёзный ответ. Если он хотя бы раз на это способен. —Да, перебинтую. —Ты обрабатывал руку? —Нет, я же идиот,—он закатывает глаза, несколько раз сжав в кулак и разжав левую ладонь. Пытается понять, как долго ещё будет болеть.—Да, я её обработал. Расслабься. —Я расслаблена. —Ты выглядишь так, будто сидишь на битом стекле. После его слов понимаю, что действительно сижу напряжённо. Невольно откидываюсь на мягкую спинку дивана: копирую его позу. Не знаю, замечает ли он. —А ты выглядишь так, будто тебя били. —Не били меня! Это я бил!—смеётся, пытается защитить свою честь, показать своё положение. —Ты сказал, что не дрался. —Мне пришлось тебя обмануть, чтобы не выдавать свою тягу к насилию. —У тебя есть тяга к насилию? —Да. И если ты не перестанешь говорить со мной в таком тоне, я продемонстрирую тебе, как сильно я люблю насилие. У меня сотни жертв. И каждая их них была убита разными способами. Свои любимые способы я откладываю на будущее. Поэтому тебе нужно поменять тон, иначе самые интересные способы я испообую на тебе,—его голос спокойный и ровный, словно он эту реплику репетировал миллионы раз до этого. Но его бледно-синие глаза блестят весельем, губы расплываются в улыбке. Долго пыталась понять, каким словом его можно было бы охарактеризовать, если бы пришлось. Сейчас понимаю: притягательный. Меня тянет. —Какой тон? —Ты знаешь. —Не знаю —Ты... —Маршалл, часто ты оказываешься... в драках? —Нет,—он отворачивается, взглядом впиваясь в настенные часы. И это вселяет в меня неуверенность. Что, если ему со мной просто скучно? Что, если он считает минуты до момента, когда вернутся парни? —Что произошло сегодня?—переборов себя, продолжаю разговор. Если бы ему была настолько невыносима моя компания, он не стал бы цепляться со своими шутками. Я хочу в это верить. —Как у тебя дела? —Ты всегда такой изворотливый? —Только когда меня до жути раздражает собеседник,—Маршалл облизывает сухие губы, вновь вернув мне своё внимание. И это неправильным образом мне нравится. Нравится его внимание. —Да? —Да. Поднимаюсь с дивана под наблюдением его глаз. Он улыбается как ребёнок, которому удалось удачно провернуть дело, которое ему запретили. —Я пошутил. Не уходи. Я сойду тут с ума, если останусь один. —Я никуда не собираюсь уходить. —Чего ты тогда встала, если не.... Тяну его здоровую ладонь, и Маршалл подрывается с места, оказавшись передо мной. Левой рукой он инстинктивно пытается зацепиться за спинку дивана, но у него не выходит. —Если тебя раздражает собеседник, ты можешь просто уйти. Разворачиваю его и толкаю в спину. Он отказывается делать шаги к выходу, упирается ногами в пол, смеётся. Вижу исчезающие синие следы на его шее, под ухом. Их он вряд ли получил в драке. —Я говорил, что ты сука?—он поворачивается ко мне, когда мы оказываемся в середине комнаты. —Я говорила, что ты... —Мудак?—Маршалл наклоняет голову в сторону, голубые разводы на его шее попадают под солнечный свет из окна, смешиваются с ним. Иногда я забываю, что у него есть девушка.—Говорила. Несколько раз. —Скажу ещё раз —Попробуй и посмотри, что будет. —Что будет? Он открывает рот, чтобы снова сказать что-то бессмысленное: наверное, вновь о тяге к насилию; но открывается и дверь, впуская внутрь холод и кучу громких голосов, перебивающих друг друга. —Чья-то собака чуть не откусила мне задницу!—первым внутрь врывается Денаун, швыряя в угол пластиковый пакет. Маршалл поворачивает голову на звук недовольного голоса, и моя голова поворачивается следом. Несколько яблок, вывалившись из пакета, катятся по полу, пока не врезаются в стену. —Она едва лаяла, мужик, хватит драматизировать,—Алекс заходит в гостиную, еле удерживая в руках огромный пакет, который словно блестит под светом из окна. —Есть что-нибудь выпить?—Биззи тащится сзади, за ним трясётся почти пустой пакет синего цвета. Наверное, отказался тащить слишком тяжёлые покупки. Снова сказал, что у него мигрень или расстройство пищеварения. Или аллергия. Или защемило нерв. —Да, придурок, целый холодильник. Мог бы пройти несколько метров и просмотреть сам! —Есть что-нибудь покрепче? —В каком-то из пакетов. Принеси остальные из багажника,—Алекс машет рукой в сторону двери, где парни уже играют с Голди, пытаясь убедить его, что они тоже собаки.—Давно вы двое стоите в середине комнаты? Клопов нет, можете пользоваться диваном. —Шерил, этот придурок тебя не обижал?—ДеШон запрыгивает на диван как только Алекс оповещает об отсутствии клопов. Будто не сидел на этом диване сотню раз до этого. —Она меня обижала,—Маршалл улыбается, опускаясь следом за ДеШоном. Рука так и осталась незабинтованной. —Хорошая работа,—Пруф смеётся, тут же блокируя удары от Маршалла, а затем начинает ответную атаку. Левую руку старается не задевать.