Солнце над кладбищем

      Каждый раз, подходя к дому Лидии Генриховны Воскресенской, Ева Прокофьева надеется, что там не окажется ни Ивана Николаевича, ни их с Лидией Генриховной сына.       Дом торчит четырёхэтажной болезненно-ржавой громадой на краю Малоохтинского кладбища. Когда-то в нём содержалась богадельня для престарелых девиц и вдов, а теперь живёт с мужем и сыном Л. Г. Воскресенская. Из-за ветхости, если верить закону, его давно должны были бы расселить, — но до сих пор по воскресеньям Ева неизменно проходит мимо жёлтого глухого забора, мимо кладбищенских ворот и мимо четырёх окон первого этажа, чтобы наконец-то остановиться и позвонить в парадную.       Набирая номер квартиры, Ева ждёт, что ей откроет Лидия Генриховна.       Так обычно и происходит. Её студенты — её забота; но иногда бывают случайности. В позапрошлый раз, например, Иван Николаевич по совпадению оказался в прихожей, когда зазвонил домофон, и Еве пришлось делать вид, что в очередной раз супруг Лидии Генриховны обошёлся без грязных намёков.       Лидии Генриховне лучше о них не знать. Иначе, чего доброго, она решит, что Ева, двадцатитрёхлетняя крашеная блондинка с отличной фигурой, более не должна сюда приходить.       Может быть, даже обвинит в провокациях.       Из боязни испортить отношения с Лидией Генриховной Ева вежливо улыбается её мужу, когда тот, стоит Еве сесть за пианино или только зайти в квартиру, высовывается из своей комнаты, седой, усатый, с бородкой и заметно полысевший за последнюю пару лет, и старается завести разговор.       Больше прочего он любит рассказывать Еве о том, как служил — правда, давно и недолго — первой скрипкой в Мариинском. Таково его главное достижение. Самое интересное, что произошло за всю жизнь.       Еве, в её-то годы, достигнуть главного ещё предстоит, так говорит Лидия Генриховна, и её, конечно же, ждут достижения куда выше порядком, — поэтому она терпит, пусть толком и не поддерживая разговор, его болтовню. Без визитов сюда Еве не обойтись — а здесь не обойтись без Ивана Николаевича. Впрочем, обычно Лидия Генриховна сразу же прогоняет его, а он напускает на себя вид, будто уходит по-мужски, то есть не по слову жены, и удаляется.       С Евгением дела обстоят сложнее. Он тоже имеет к Еве интерес — но Ева на его интерес отвечает: взаимно заинтересованные, с недавней поры они собираются пожениться. И можно было бы не надеяться, что жениха не окажется дома, — вот только любовь отвлекает и развлекает, а в консерваторию за пылкость чувств не берут.       Лидии Генриховне о том, что она станет свекровью, а вскоре, скорее всего, и бабушкой, ещё никто не сказал. Пусть остаётся в блаженном неведении, так решил Евгений, который почему-то боится её реакции.       Он вообще предпочитает ей ничего не рассказывать. «Потому что это не её дело», — поясняет обычно он. Потому что уж если она решит, что должна заняться чужими делами, — а она решит, она непременно решит, — то её мёртвую хватку будет не расцепить. Ты, Ева, просто не сталкивалась с её мёртвой хваткой. Поверь, он так говорит: все связи с ней лучше оставлять в области музыки. В консерватории она делает из людей пианистов, хотят они того или нет. Кто хочет — тот знакомство с ней может назвать полезным не думая; но в личных делах от неё стоит держаться как можно дальше.       Увы, в этот раз держаться как можно дальше не выйдет. Свадьба влечёт перемены. Например, они станут вместе жить, и жить не у родителей Евы, где и нынешним жильцам мало места, а здесь, где места немного, но можно освободить для новой семьи целую комнату. Лидия Генриховна будет видеть Еву каждый день не только на работе, когда Ева поступит, но и дома, и уже никуда от такого соседства не денется.       Конечно, предупредить её требуют нормы приличия. Но пока никто не набрался смелости и не подобрал слов — и Ева остаётся для неё не невесткой и не обстоятельством, с которым нужно мириться, а только ученицей.       Вот и сегодня Ева ни слова не скажет о свадьбе. Этих планов будто и нет! Даже если бы Ева решилась, такие новости лучше преподносить вместе. Она поднимается по лестнице, с которой через побитые, но чистые окна открывается вид на древние, поломанные и погнутые, заросшие ещё зелёной травой кресты. На плече у неё сумка с нотами. На губах — новый блеск, который Евгений назвал противно липким.       Дверь открывает Лидия Генриховна, женщина лет шестидесяти или близко к тому, с неизменной строгой причёской, без которой Ева её, кажется, и не видела, и, пусть Ева и пришла к ней домой, в классическом сером костюме, удачно совпадающем по тону с цветом некогда тёмных, а теперь большей частью седых волос.       — Ты опоздала, — опустив приветствие, констатирует она.       «Только на две минуты», — хочет ответить Ева, но вместо этого говорит:       — Извините. Сначала дома… сестра… а потом ещё пробка…       Они почти одного роста, — Лидия Генриховна выше от силы на два или три сантиметра, — однако Ева смотрит на Лидию снизу вверх, а Лидия Генриховна на неё — сверху вниз. «Только на две минуты», — сказала бы Ева, если бы перед ней стоял кто-то другой.       Кто-то, перед кем она не впадает в смятение.       — Ничего страшного. — Лидия Генриховна пропускает её в прихожую. — Но нужно было предупредить.       — Да, разумеется, в следующий раз…       — В следующий раз ты просто выйдешь пораньше. Давай скорее: по времени мы уже должны были начать.       Лидия Генриховна не ждёт, когда Ева переобуется, повесит на крючок куртку и помоет руки. Она уходит в комнату. Ева остаётся в прихожей одна. «Идиотка!» — выносит Ева себе вердикт. В самом деле: начала мямлить!.. Сестра, пробка!.. Да какая Лидии Генриховне разница?.. Опозданий она не терпит, и Еве это известно давно. Ей не нужны оправдания; ей нужно, чтобы урок начался в четырнадцать тридцать.       По пути Ева наспех вытирает руки о юбку и вытаскивает из сумки папку с нотами. Душную, всюду скрипучую комнату заливает солнечный свет. Дышащее с виду на ладан, но способное издавать удивительно прекрасные звуки, немецкое пианино уже готово к работе. Крышка поднята, банкетка настроена. Лидия Генриховна ждёт Еву на стуле — не в кресле, где сидела бы при иных обстоятельствах; взглядом она показывает на инструмент. От солнца её синие глаза стали такими яркими, что Еве — не впервые, далеко не впервые — приходит в голову лишнее: «Таких не бывает».       Не бывает… таких красивых женщин, как Лидия Генриховна.       Урок начинается в четырнадцать тридцать шесть.       В комнату никто не заходит. Квартира тиха. Между делом, пока разворачивает и меняет на пульте ноты, Ева спрашивает, где Евгений и Иван Николаевич.       Ей всё равно, где они, но она спрашивает — лишь бы Лидия Генриховна ответила.       И Лидия Генриховна отвечает:       — Понятия не имею.       Кладбище спрятано за шторой с ярким цветочным рисунком, недостаточно плотной, чтобы не пускать в комнату свет, но достаточно, чтобы ни единой части пейзажа не попадалось на глаза. Лидия Генриховна говорит, что хочет услышать Бетховена.       — И хорошо, что Евгения нет, — добавляет она. — Он готовил эту же сонату для поступления.       — В училище?       — В консерваторию. В училище он играл Гайдна. В консерваторию — «Аппасионату», ХТК, этюд Шопена…       — Так вы мне дали его программу?       — Нет, ну что ты! У него был совсем другой уровень подготовки.       — Выше моего?       — Я не могу вас сравнивать. Всё, Ева: ты начинай. Сосредоточься, пожалуйста, и постарайся играть наизусть.       Ева слушается, хотя лучше бы продолжила разговор: так ей пришло бы слушать Лидию Генриховну, а не играть перед ней плохо подготовленный материал. Руки действуют по инерции. Так же она играла на всех экзаменах, которые приходилось сдавать. В голове — что-нибудь отвлечённое или пустота. Положение спасает мышечная память. Недаром Ева повторяла каждый фрагмент сотни раз, недаром учила аппликатуру, зубрила ноты. Всё теперь происходит автоматически, как будто своим телом она не владеет.       Так было на экзаменах. Сейчас — не экзамен. Лидия Генриховна слушает молча. Со второй страницы она не выдерживает и принимается дирижировать, показывая руками всё, что Ева должна сделать, да отчего-то не делает; и теперь Ева может сосредоточиться лишь на её руках, нечеловечески изящных и грациозных.       Важно ли, что такие руки показывают? Музыка пролетает у Евы мимо ушей.       Лидия Генриховна слушает внимательно — даже когда кажется, будто она отвлеклась. Сейчас же по её виду нетрудно определить, что она целиком находится в музыке. Ничего, кроме музыки, для неё нет. Ни собственных рук, ни Евы.       Ничего лишнего.       У Евы — только лишнее в голове.       Так зарождается конфликт.       Наконец Лидия Генриховна перебивает Еву, которая так бы и гнала ноты с бумаги, так хорошо выученные, вперёд, до победного конца, где остановилась бы в том же духе. Лидия Генриховна говорит, что в этом нет смысла. Так шпарить без единой мысли — пустое занятие. Нельзя платить за урок и заниматься на нём подобным.       Иначе, чего доброго, Лидия Генриховна решит, что Ева платит ей слишком мало. И что в консерваторию Еву лучше не брать.       — Я попросила, Ева, чтобы ты сыграла Бетховена, — напоминает Лидия Генриховна.       — Так я играла…       — Играла. В игрушки! Думала там о чём-то своём… Ева, я не услышала Бетховена ни в одной ноте! В твоей игре его нет. Ты и твоя нерадивость — есть, а композитора — нет. Скажи, пожалуйста: разве так можно? Кого и в чём должна убедить такая игра?       — Просто не смогла сосредоточиться. Можно начать заново?       — И на экзамене так же спросишь? Я-то разрешу, начинай заново сколько хочешь, — но на экзамене никто не будет ждать, когда ты сосредоточишься. Ты выйдешь и сыграешь всё один раз. Может быть, из-за своего перерыва после колледжа ты забыла, как это делается, но согласись: мы с тобой не в том положении, чтобы забывать и по сто раз начинать заново. Кроме того: я снова вижу недоученную аппликатуру. Некоторые места ты каждый раз играешь разными пальцами.       — Я выучу…       — К следующему занятию, будь любезна. Я не могу заниматься этим с тобой; не могу заботиться, чтобы ты сосредотачивалась, как с дошкольницей. У меня нет на это времени, Ева. И у тебя нет. Ты тратишь моё и своё время, когда так относишься к музыке. Нельзя относиться ко всему так легко. Если ты не исполнишь программу, — я имею в виду, если ты не исполнишь её на достойном уровне, — тебе моё слово в приёмной комиссии не поможет.       — Ладно вам… Я ведь знаю: ваше слово не помогает, а решает, — Ева смеётся, хотя от резкого тона Лидии Генриховны готова расплакаться. — Это известный факт. Прежде решала Елена Александровна, теперь вы.       — И Елена Александровна была крайне лицеприятна. Она бы, если бы ты ей понравилась, тебя приняла.       — А вы?       — А я прямо сейчас доношу до тебя свои требования. В очередной раз. Одно дело — наши частные уроки, Ева. Совсем другое — то, чего я жду от своих студентов в консерватории. Я не беру тех, от кого ничего не жду, и легко отчисляю тех, кто не оправдывает моих ожиданий. В консерватории, Ева, я воспитываю профессионалов, а не уговариваю выучить аппликатуру.       Ещё улыбаясь, Ева обещает, что уговаривать не придётся. За неделю она, конечно, всё выучит. Ночами будет учить.       Однажды нелицеприятная Лидия Генриховна отметила пианистический потенциал Евы, и в тот момент Ева пообещала себе, что расшибётся — но оправдает его.       Когда-то Лидия Генриховна, чуждая всякому кумовству, заверила ректора консерватории, что видит огромный пианистический потенциал в сыне, но это другая история. С тех пор прошло много времени. Ева — не её дочь; вдобавок Еву, в отличие от Евгения, в самом деле можно назвать талантливой молодой пианисткой, а не жертвой материнских иллюзий. Она не закончила колледж, где отучилась по классу фортепиано, с отличием только из-за того, что ни для кого больше в этом не было выгоды, и пока не обрела имя как пианистка из-за других, тоже сторонних, причин.       Так она видит свою биографию. Так говорит ей мать: мы живём в очень несправедливом мире. Талантам, как правило, здесь пути нет. Когда-то в детстве у матери не нашлось способностей к музыке, и она много об этом знает.       Лидия Генриховна видит в Еве потенциал и находит, что для Евы можно задавать требования. Что это не глупая трата времени — и что это, очевидно, к чему-нибудь приведёт. Что она создаёт достойного музыканта.       Человека создаёт. Лепит из праха.       В конце концов, Л. Г. Воскресенская не берёт в ученики всех подряд.       Поэтому Ева привыкла думать: она поступит в консерваторию. Поэтому должна соответствовать — какие бы требования Лидия Генриховна не предложила; и поэтому теперь она сидит перед Лидией Генриховной в смятении. Сейчас бы продолжить оправдываться, да только Лидия Генриховна оправданий не любит.       — Что у нас следующее? — спрашивает она, и у Евы мигом вылетают из головы все мысли.