Солнце над кладбищем

      В комнате, где по воскресеньям Лидия Генриховна готовит Еву к вступительному экзамену и в общем к жизни, её сын Евгений к разговорам о музыке не расположен.       Сам он не прикасался к инструменту с тех пор, как на втором курсе ушёл из консерватории. Музыка для него в прошлом. «Аппасионату» он исполнял одиннадцать лет назад.       Теперь ему нравится прикасаться к Еве — хотя Ева бы предпочла обсудить с ним Бетховена. К примеру, Рихтер играл сонату вот так, Гилельс — иначе, а уж что с ней творила Елена Гассион!.. Музыка — тема неисчерпаемая, в то время как о половом сношении между женщиной и мужчиной всё написано в детских книжках.       Но Евгению, видно, в детстве и юности было не до того — и вот ему тридцать, а Ева аккуратно, как невзначай, убирает со своей талии его руку.       — Послушай: сыграл бы ты мне! — говорит Ева. — Я не слышала, как ты играешь! До сих пор! Ведь ты пианист, да к тому же сын самой Воскресенской, и в конкурсах побеждал, и дипломов столько тебе напечатали, — а я, твоя невеста, не слышала…       — Есть записи. И с конкурсов, и с концертов.       — Да что мне записи, Жень! По сто лет твоим записям!       — Какая разница? Ева! О чём ты говоришь! Сыграю я тебе, сыграю… Но сейчас?! Мы в кои-то веки остались вдвоём! Отец не будет вечно лежать в больнице. Нужно пользоваться моментом, пока этот момент у нас есть.       Договорив, Евгений пытается поцеловать будущую жену как нынешнюю любовницу.       У него глаза Лидии Генриховны — большие, выразительные, редкого синего цвета; у него её густые тёмные волосы, её длинные ресницы, её прямой нос и её тонкие черты; от неё у него высокий рост и изящные руки. Он красив, и они с Евой прекрасно смотрятся вместе. Пожалуй, у них могут родиться дети с идеальными лицами.       — Когда ещё сможем? — говорит Евгений с лёгкой улыбкой, которая делает его внешнее сходство с матерью удивительным. — Разве что в собственной квартире! Когда-нибудь, и я надеюсь, что скоро, она у нас будет. Двухкомнатная… нет, лучше — трёхкомнатная, вдруг мы родим много детей? И подальше отсюда. Самое главное — как можно дальше отсюда!       — Я работаю в библиотеке, — напоминает Ева, — а ты совсем нигде не работаешь. Конечно, сразу же после свадьбы мы купим трёхкомнатную квартиру. Так у людей обычно и происходит, да?       — Зря иронизируешь. Мои родители помогут.       — Алкоголик-пенсионер и учительница музыки?       — Ева! Ты видела зарплату этой «учительницы»? Поможет, я тебе говорю, ещё как поможет!       — Ты, очевидно, цены на квартиры ещё не смотрел.       Поскольку Ева права, Евгений ставит диагноз: зануда. Он обещает, что всё будет хорошо, и целует будущую жену в губы. Таково его право. Ему хорошо известны его права. Ева закрывает глаза, потому что так принято — закрывать при поцелуе в губы глаза.       На поцелуй она отвечает автоматично. Ей никогда не удавалось взять в толк, что такого приятного в поцелуях. Евгений же, кажется, изо всех сил старается показать, как ему нравятся её губы; не прекращая, он запускает руку в её длинные, распущенные для красоты волосы, которыми восхищён не меньше.       Внутри Евы ничего от этого не происходит. Ева предпочла бы выпить воды.       Евгений снова разрешает себе положить руку на её талию, а потом ниже. Ева так хороша в своём чёрном коротком платьице — не сдержаться!       — Подожди. Это плохая идея, — ловко вывернувшись из объятий, Ева садится на банкетку у пианино.       Удобней бы было сесть на диван, но тогда бы и Евгений сел рядом, и приступ сексуальной активности не дал бы ему спокойно сидеть.       — Отчего?       — Скоро твоя мама придёт. Возникнет неловкая ситуация.       — Да мы успеем…       — Не хочу рисковать. Это всё неудобно. К тому же… ты ведь знаешь, я и торопить события не…       — «Торопить события»? Тебе что, семнадцать?       — В том и дело, Женя, что нет!                    Женя не понимает. Ему невыгодно понимать. Мог бы, — он не глупец, — да не хочет; и потому нацепляет образ недоумённый, как будто никак не может уложить в голове услышанное; как будто на самом деле он в замешательстве от слов Евы. Можно ли в такой момент думать о матери? И разве не за тем Ева пришла? Разве не за тем надела короткое платье и распустила длинные волосы? Роскошные длинные волосы, выкрашенные в платиновый блонд, — разве не для него они таковы?       Не ясно ли, наконец, что стояло за приглашением провести вечер в квартире, где — редкая удача! — на этот раз нет родителей?       Ева не разбирает намёков. «Посмотреть кино» для неё значит «посмотреть кино», а «сыграть на пианино» значит «сыграть на пианино». Поскольку в отношениях между мужчиной и женщиной отказываться от намёков не принято, в их отсутствие Евгений принимает за намёки короткое платье, накрашенные глаза и согласие зайти после романтического свидания в гости.       — Я не разбираюсь и не хочу разбираться в подтекстах, — отвечает Ева, когда с плохо скрытым негодованием он всё это высказывает. — И платье… мне просто нравится это платье, оно красивое и отлично на мне сидит. Оно новое! Знаешь ли, Я давно хотела купить новое платье, но не могла, потому что работаю в библиотеке, плачу за подготовку к поступлению и нахожу лишними траты на одежду. Кроме того, я ненавижу торговые центры; и если этот кусок ткани мне достался с таким трудом, то, скажи на милость, почему бы мне его не надеть? Почему бы не надевать при каждом удобном случае? Почему сюда непременно должно быть вложено что-то ещё?       Евгений, которому выбирает и покупает одежду любимая мамочка, пожимает плечами.       К счастью, он ничего не успевает сказать. В прихожей щёлкает дверной замок. Вернулась Лидия Генриховна. Её дитя раздосадованно вздыхает. Теперь им с Евой и не развлечься, ведь у неё такой тонкий слух.       — А, Ева, и ты здесь… — произносит Лидия Генриховна вместо приветствия.       Она выглядит уставшей, хотя и по-прежнему, как сказала бы Ева, лучше некуда — одетая просто, но элегантно, немного растрёпанная от ветра, что ей идёт, как идёт лёгкая небрежность в образе и её сыну.       От её слов у Евы кровь приливает к лицу.       — Добрый вечер, Лидия Генриховна. Я уже ухожу. Как Иван Николаевич?       — Врач сказал — лучше. Скоро выпишут. Вернётся домой. Скорей бы! Я ужас как устала от этой больницы. Сама заболею, если так всё продолжится.       — Вы бы делегировали эти визиты, — Ева кивает в сторону Евгения. — Вам, и правда, ещё после работы туда…       — Нет, не получится.       Лидия Генриховна бросает на сына многозначительный взгляд, и тот бормочет, что сегодня не мог, что был целый день занят.       — Потом всё выскажешь, — добавляет он, — потом. Сейчас, коль вы здесь обе… мне, мама, нужно кое-что тебе рассказать. Точнее, нам с Евой нужно.       — Вам с Евой? Не пугай меня!       — А ты не пугайся. Всё хорошо. Правда. Мы с Евой решили пожениться. Ева будет моей женой. Твоей невесткой. Возьмёт нашу фамилию.       Несколько секунд Лидия Генриховна молчит, то ли осмысливая услышанное, то ли подбирая слова. Когда она вновь начинает говорить, её речь звучит резко и сухо, а на лице ещё держится выражение лёгкой растерянности. В руке она держит тяжёлую с виду сумку — забыла, должно быть, что её можно поставить.       — У вас есть… повод? Я должна узнать что-то ещё?       — Я не беременна, если вы имеете в виду это, — быстро вставляет Ева.       — Точно?       — Мама! В самом деле! — Евгений повысил голос. — Нет бы порадоваться! «Повод»! Да, повод есть! Мы с Евой любим друг друга — вот что за повод!       — Для любви, насколько я знаю, заверение от государства не требуется.       Лидия Генриховна всё-таки ставит сумку на стул.       — Любовь, — продолжает она, — это высокое, свободное от всех условностей чувство. Тем и прекрасное; тем и привлекательное для лучших умов.       — Вы против, Лидия Генриховна?       — Как я могу быть против, Ева? Я и быть «за» не могу. Вы взрослые люди. Это ваше решение, ваше дело. Ваше, если хотите, право. Но ведь я должна была уточнить, нет ли у вас особых причин для… этого. Если вы родите, вы же не оставите меня в стороне.       Не в силах смотреть Лидии Генриховне в лицо, Ева снимает с гвоздя куртку, чтобы надеть её и как можно быстрее уйти. Пока Лидия Генриховна говорит, она делает вид, будто увлечена своим отражением в зеркале. В порядке ли макияж? Рукава? Причёска?       Евгений тем временем неловкости не выказывает.       — Ты и сама не останешься. Ты же хочешь внуков.       — Это кто сказал?       — Разве нет?       — Прямо сейчас я хочу отдохнуть. Ева, ты не замёрзнешь? — Лидия Генриховна задерживает взгляд на коротком, до середины бедра, подоле её платья. — Там холодно, а ты так одета… и вообще-то поздно уже. Евгений, проводи, пожалуйста, Еву домой.       — Не надо. Всё нормально. Я не замёрзну и доберусь сама.       Но Лидия Генриховна настаивает.       — Нет-нет, пусть проводит. В такое время здесь опасно ходить одной. Наркоманы… сектанты… Недавно на кладбище, здесь у нас, изнасиловали и убили девочку. Об этом даже в новостях говорили. Так что, Ева, не обсуждается. Давайте, идите! Я уже не могу с вами разговаривать.       Она снимает с вешалки куртку Евгения и протягивает ему.       Евгений берёт. Для возражений голос Лидии Генриховны звучит слишком твёрдо.