Солнце над кладбищем

      Квартиру, где втроём с мужем и сыном Лидия Генриховна Воскресенская провела целую жизнь, освещают, как всегда вечерами, тусклые желтоватые лампы. Выбирая лампы такого оттенка, Лидия Генриховна думала о том, что тёплый свет добавит квартире уюта, — вот только, увы, у неё вылетело из головы, что эту квартиру невозможно сделать уютной. Всякий предмет, который украсил бы любой другой интерьер, здесь встраивается в мрачно-болезненный образ и вмиг становится его гнусной, навевающей одну тоску частью.       Старые, облезшие по углам, пыльные выцветшие обои на стенах, ветхая мебель, скрипучий пол… Иногда Лидия Генриховна пытается привести всё это в приличный вид, но неизбежно делает вывод, что уборкой здесь не отделаться.       Нужен ремонт. Здесь давным-давно нужен ремонт. Но если ещё десяток лет назад у Лидии Генриховны были на это силы, то теперь их нет — ни на то, чтобы сделать ремонт самой, как раньше, ни на то, чтобы нанять мастеров.       Сейчас здесь чисто. Перед визитами Евы Прокофьевой Лидия Генриховна неизменно делает уборку. Она не может позволить себе пригласить ученицу в грязную комнату.       Однако, вопреки чистоте, «уютному» тёплому свету, занавескам с красивым цветочным узором, изящной люстре и прочим деталям, призванным украшать, в комнате тяжело дышать.       В этой квартире, даже с открытыми окнами, Лидии Генриховне всегда не хватает воздуха. Возвращаясь сюда из консерватории, где могла бы похвастаться отменным для своего возраста здоровьем, где она здоровее многих студентов и молодых коллег, она тотчас делается больной.       В иной день на кухне бы бормотал телевизор, и у Лидии Генриховны от этого болела бы голова. Иван привык смотреть по вечерам телевизор; но сегодня, без Ивана, отчего-то не выносящего тишины, в квартире не только чисто, но ещё тихо.       Никакого телевизора или радио.       Для себя Лидия Генриховна ничего не включает. Звуков ей хватило снаружи.       Из буфета она достаёт коньяк, подаренный кем-то из студентов. Дорогой, элитный, но никакой студенческой выгодой не окупленный.       Чаще, чем алкоголь, Лидии Генриховне дарят только конфеты. Она не ест их, потому что и без того за последние годы набрала вес, зато бутылкой порой не брезгует.       Иногда ей пытаются презентовать конверт. Евгений говорит, что на её месте давно бы напринимал на новую квартиру.       Счастье, что Евгений так и не устроился преподавателем.       Безделие, полагает Лидия Генриховна, лучше взяточничества.       Она наливает коньяк в стакан — хотя пить такой коньяк из стакана кощунственно. Иван разразился бы гневной тирадой, увидев, как она обходится со столь неслыханной ценностью. Где этикет, где вкус! Красота — это мера правильности! Но Ивана нет, а стакан, обыкновенный гранёный стакан — есть, и Лидия Генриховна наливает в него коньяк, потому что для игры в этикет она слишком устала. Её голову будто залепил изнутри ком из облезлых обоев, больничных палат, нерадивых студентов, мёртвых изнасилованных девочек, похожих на белокурую Прокофьеву в чёрном коротком платьице… а также самой Прокофьевой, вдруг задумавшей стать Воскресенской.       Евгений возвращается быстро. Он не должен был застать её за распитием, однако же застаёт; он подходит, берёт со стола бутылку и, рассмотрев внимательно этикетку, говорит:       — Неплохо.       Предложить ему стакан Лидия Генриховна не успевает. Он вынимает неплотно вставленную пробку и делает большой глоток из горла.       В иной день бы Лидия Генриховна возмутилась.       В иной день на кухне бы бормотал телевизор, а она бы воскликнула: «Ну что ты творишь!»       — Ты ведь не проводил Еву до дома, — говорит она вместо этого. — Надо было проводить.       — Так я и проводил. До остановки.       — Доехал бы вместе с ней. Неужели тебя не волнует, что твоя невеста ходит в такое время одна?       — Мама, не будь параноиком! Всё нормально. У меня, у Евы, у тебя — у всех всё нормально.       Лидия Генриховна снова берёт бутылку, чтобы добавить коньяка в свой стакан. Как Евгений, из горла она пить не может. Не приучена. Не привыкла; да и где он нахватался этого сам — для Лидии Генриховны загадка.       Возможно, пример ему подала одна из его девиц.       Возможно — Ева Прокофьева.       — Подожди, — говорит Лидия Генриховна, когда Евгений, выпив её коньяка, уже собирается уходить. — Сядь, пожалуйста. Поговорим. — Евгений послушно садится на диван. — Скажи мне теперь как есть: к чему эта спешка со свадьбой? Ева точно не беременна? Вы мне не врёте?       — Да не беременна она! Успокойся. У нас, — чтобы ты спокойна была, — ещё с ней ничего не было. Высокие отношения, понимаешь? Любовь. От любви дети не появляются.       Лидия Генриховна вздыхает.       — Это меня и смущает, Жень. «Высокие отношения»! Ева — совсем молодая девочка, ей можешь какие угодно сказки рассказывать, а мне голову не морочь. Что там у вас происходит?       — Не более, чем то, о чём я сказал уже дважды.       — Где вы будете жить?       Ответа вопрос не требует. У Прокофьевых дома нет места для новых ячеек общества. Там едва помещаются старые. Ева рассказывала: она спит в одной комнате с младшей сестрой. Супругу нет ни кровати, ни места для кровати. Это значит, что семья может разместиться только у жениха.       Но Лидия Генриховна задаёт этот вопрос. Задаёт — сама не зная, зачем: ей, разумеется, уже всё понятно.       — Какое-то время поживём здесь, — говорит Евгений. — Потом купим свою квартиру…       — Что вы там купите?! Не говори глупостей. Вы собираетесь жить здесь, вот и всё. Ты считаешь, у нас достаточно места?       — По сравнению с квартирой Евы…       — Меня не интересует квартира Евы. Меня интересует моя квартира. Меня интересует, как в результате всего этого буду жить я.       — Вот именно.       Евгений встаёт.       — Вот именно, — он повторяет. — Ты интересуешься только собой. Если бы ты хоть чуть-чуть отвлеклась от себя, ты могла бы за нас порадоваться.       — Дайте мне повод радоваться — и я непременно обрадуюсь, Женя.       — А тебе мало? Твой сын женится!       — У моего сына слишком много свободного времени. Всё, ты иди — воспользуйся им, напиши или позвони Еве. Спроси, как доехала. Внимательность прояви. А я… а мне нужно подумать. У меня завтра сложный день.       Повторять не приходится. Евгений этого ждал. Он уходит, а Лидия Генриховна остаётся, и душная желтовато-пыльная, хотя и протёртая от пыли перед визитом Прокофьевой, комната остаётся с ней.       Скоро в квартире станет ещё меньше воздуха. Ещё меньше пространства. А когда Ева родит… тогда воздух кончится, и Лидия Генриховна задохнётся.       Об одиночестве Лидии Генриховне придётся забыть навсегда, до конца, потому что когда ребёнок вырастет и сможет уехать, ей будет не меньше восьмидесяти… и до такого возраста, конечно, она в этом случае не доживёт; а если и доживёт, то ещё до семидесяти, если в шестьдесят ей придётся жить с невесткой и младенцем, превратится в глубоко больную старуху.       Надежда, что когда-нибудь Евгений женится и уедет к супруге, у которой есть собственность, рухнула, не успев закрепиться.       У Лидии Генриховны звенит в ушах. Со стаканом в руке она подходит к окну, чтобы открыть его и впустить в комнату немного холодного воздуха. Не замёрзла ли Ева в этом своём куцем платьице? С мыслями о Еве и о её платьице Лидия Генриховна отодвигает занавеску и открывает окно. Пришла ли она домой в целости и сохранности? Скажут ли ей там, что так одеваться опасно? Можно привести аргумент: где-то есть человек, который недавно изнасиловал и убил девочку.       Лидия Генриховна ставит стакан на подоконник. Коньяк не допит, но ей алкоголя хватит.       Мёртвая, почти непроглядная тишина стоит на старообрядческом кладбище.