Пустые бабочки

      Сяо Синчэнь украдкой смотрит на Сюэ Яна сквозь свои очки с толстыми линзами. В руках юноша сжимает тонны учебников и тетрадей, будучи готовым во всеоружии к следующему уроку. Коридор кишит детьми, подростками: все бредут кто куда. А Синчэнь все стоит и смотрит на Чэнмэя, который лучезарно улыбается и звонко смеется в компании таких же, как и он, подростков. Звонок, оповещающий о том, что начался урок — трезвонит над самой головой Сяо, оглушая и заставляя рефлекторно зажать ладонями собственные уши. И книги с грохотом под данный аккомпанемент падают на пол, разлетаясь в разные стороны и откатываясь к чужим ногам. Массивный ботинок давит подошвой на учебник биологии, не позволяя тому далее скользить по кафельному полу коридора. А после — Ян склоняется и подбирает книгу, отряхивая обложку от пыли, и своими зелеными, выразительными глазами ищет хозяина. И цепляется ведь за Синчэня, который, скрючившись в три погибели, дабы не запачкать свои светлые, школьные брюки, собирает с пола учебники и листы, что вырвались из обложки. — Эй, очкарик, — окликивает Ян и медленными, тяжелыми шагами подходит ближе под звуки смешков друзей, которые не против поглумиться над слабыми. — Ты ничего не потерял? — ... — Синчэнь молчит, но лишь взгляд своих светло-голубых глаз поднимает на Чэнмэя, а сердце так бешено колотится, что аж дыхание перехватывает от напряжения. Наверное, это первый и единственный раз, когда Сюэ настолько близко, что можно уловить запах чужого парфюма и рассмотреть более детально его фигуру. — Да, спа... Сяо Синчэнь тянет ладонь, чтобы забрать свой учебник, но вместо этого лишь слышит грохот о кафельный пол. И смотрит на самодовольную ухмылку Чэнмэя, который беззвучно, лишь губами, произносит: "упс". А дружки на заднем фоне гогочут пуще прежнего. Подростки — самые жестокие существа в мире. Синчэнь лишь губы поджимает и взглядом, полным обиды и непонимания, провожает Чэнмэя, глядя в спину. А на душе так погано, что хочется выть. Да, Сяо знал, с кем водится Ян и что из себя представляет. И, черт возьми, как же было глупо думать о том, что к нему — очкарику — будет совершенно иное отношение. Предательская слеза все же выступает в уголке глаза и катится по щеке вниз, заставляя Синчэня приподнять ребром ладони очки и пальцами потереть глаз, делая его красным, словно он прорыдал добрые часа два. И, наконец-то собирая все с пола и поднимаясь на ноги, он удаляется в класс где, кажется, впервые за все свои годы обучения, получит выговор за опоздание.       Он возвращается после школы домой совсем без настроения и мать кратко интересуется тем, почему ее "солнце" так опечален. Синчэнь лишь добро и мягко улыбается, уверяя, что все прекрасно и что сказывается усталость от поддержания своего статуса "идеального ученика". И материнское сердце успокаивается, а нежная ладонь аккуратно заводит выпавшую прядь волос за ухо и отпускает со спокойной душой за своё чадо. Заходя в свою комнату, кидая устало портфель на пол, шумно выдыхает, словно скинул с себя гору, и прислоняется спиной к закрытой двери, медленно оседая на пол. Глаза закрыты, и в них даже не скапливается влага. Сяо просто подавлен донельзя и чувствует себя неправильным. Не тем, не так. И колени к груди притягивает, обнимая их крепко, чтобы после носом уткнуться и просто подумать "почему же так вышло?". Но и это не дает результата: в голове пустота, а в горле так же ком собирается, но нельзя, не должно мужчине плакать. Однако, хочется до жути. И время уже близится к ночи. Когда Синчэнь занимается уроками, он ничего не чувствует. Это его отдушина, его способ заглушить мысли, которые двадцать четыре на семь орут о том, что так нельзя. Захлопнув очередной учебник и скинув очки на стол, Сяо выключит настольную лампу и отправится в мир снов. И в очередной раз не получит блаженного покоя, просматривая сны в лучших традициях переходного возраста.       Чужое тело грубо прижимает его к школьному шкафчику, наверняка заставляя попадать школьные принадлежности вниз и перемешаться. Но это все не важно, ведь Сюэ Ян сейчас так крепко обнимает, ведет ладонями по бедрам и, пробираясь под вязаный свитер пальцами — оглаживает кожу, которая от этих ощущений пылает так, будто клеймо оставили. И в пояснице Синчэнь выгибается, к телу чужому ластясь сильнее, а руки собственные хватаются за плечи юношеские, что не по возрасту крепки, и комкает пальцами ткань рубашки, пока с собственных губ не срывается стон несдержанный. И этот стон был вызван губами Чэнмэя, что изучающе бродят по длинной шее, лаская, прикусывая и оттягивая тонкую кожицу, а после — оставляет алые засосы, этим самым заставляя ноги трястись от напряжения. А после губы наконец-то встретятся с чужими, сминая их во влажном, полном чувств, поцелуе. И, кажется, что это никогда не кончится.... Но зазвонил будильник, выдергивая Синчэня из сладкого сна. И первое, что бросается в глаза, что без очков видят размыто — собственный стояк. Тяжелый выдох, и снова собираться в школу. В ванной Сяо точно разберется с этим делом.       Он вновь сидит в коридоре, ожидая начала последнего урока, и незамысловато рисует по памяти то, как выглядит Сюэ Ян. На клетчатом листочке да карандашом обычным, но выходит весьма похоже. Это то, что давало еще одну отдушину Синчэню, помимо знаний. И легко улыбается, глядя на портрет того, в кого безумно влюбился, но сам себе в этом никогда не признается. А уж ему — подавно. Стыдно. Но приписывает внизу листка, совершенно без задней мысли: "я хочу, чтобы ты меня любил" и пальцами оглаживает надпись. Да только Синчэнь настолько погрузился в мысли, что не услышал, как мимо проходила компания Чэнмэя, а тем только повод дай — прикопаются. И вновь так вышло: листок нагло выдирают из рук. — Отдай, — чуть повышает голос от смущения Синчэнь, и встает с места, пытаясь отобрать свой набросок обратно. — Что тут у нас? — кажется, друг Яна на голову выше Сяо, и из-за этого до рисунка не дотянуться. А этот хулиган все смотрит и надпись читает, а губы так и кривятся в ухмылке, — О, как. Я передам Яну твою записку. Таких ребят забавляет глумиться над чужими чувствами и над тем, как забавно те выглядят, когда щеки обиженно дуют. И Синчэнь вновь горит от стыда так, что хочется сбежать из школы, но злой охранник не позволит выйти и сбежать. И плетется на последний урок, думая лишь о том, как крупно облажался.       И сидит весь на нервах, отчаянно покусывая карандаш, что привкус дерева и мелкие опилки во рту. И кажется, что все вокруг перешёптываются и смотрят на него. Да, так оно и было, потому что через пол часа в лоб прилетает кусок скомканной бумажки. Синчэнь хмурит брови и пальцами аккуратно разворачивает листок, где кривым почерком написано: "жду тебя после этого урока за школой. я тоже давно хотел тебе это сказать." И после этих слов как будто весь мир рухнул из-под ног, разливаясь теплом по венам до самых кончиков пальцев. И хочется безумно улыбаться, кричать, что: "да, оно взаимно". Но на уроке лишь продолжает содрогаться, подавляя в себе эти желания, которые фонтаном лезут через край. И время идет безбожно медленно и, как только стрелки настенных часов ровняются, словно колокол долбит по ушам, звенит звонок — Сяо подрывается и, чуть ли не галопом несется за школу. А внутри поют и порхают бабочки. Он полон любви и надежды. Синчэнь выходит из-за угла и видит объект своей любви: стоит, ладный такой, курит и выпускает дым кольцами, голову запрокинув к небесам. Ждет. Определенно ждал именно его. И ноги словно в бетон превращаются, двигаться совершенно не хотят с места от нервов. Да и тело все мелко трясет, когда пульс зашкаливает от волнения. Но, собирая всю свою волю в кулак — делает первые шаги и... — Ну, привет, очкарик, — позади собирается толпа и чувство радостного предвкушения сменяется страхом, — Что, ты помимо ботана еще и пидор? В спину больно пинают, заставляя упасть лицом на землю. Так больно, что хочется выть, но нет. Сяо больше никогда не станет плакать. Лишь взгляд своих небесных глаз поднимает на Чэнмэя и немо спрашивает: "за что ты так?". А Сюэ Ян медленно, размеренно подходит ближе и присаживается на корты перед самым лицом Синчэня. И улыбается так лукаво, дым сигаретный выпуская тонкой струйкой так, чтоб обязательно коснулся бледной кожи Сяо. — Ты действительно думал, что я стану якшаться с таким, как ты: чмошником, да еще и пидорасом? — В зеленых глазах танцуют дьяволята, которые готовы сожрать сейчас Синчэня с потрохами. А Сюэ это и нужно. Пусть боится, пусть бежит. Целее будет. — Я... — Сяо губы поджимает, и голос совершенно пропадает, а на его месте, в горле, образовывается ком, который нет сил проглотить. — Что ты? — Чэнмэй хватает подростка за волосы и приподнимает его лицо еще выше от земли. И смотрит так внимательно. — Впрочем, не важно. Ян кивает остальным парням, и те подходят ближе. И не было ни одной возможности оставить Синчэня целым и невредимым. Пусть даже и сердце самого Сюэ обливалось кровью. Ведь не мог хулиган себе позволить признаться в том, что тоже испытывает странные чувства к этому очкарику, который каждый день следил за ним украдкой и иногда давал списывать сложные предметы. Вздыхая, Ян обхватывает пальцами почти истлевшую сигарету, ласково пепел стряхивает на землю, давая Сяо проследить взглядом за тем, как красиво тот опадает, а после -- тушит окурок, под звонкий аккомпанемент крика Синчэня, который приходится у основания шеи. И на фоне вновь раздается громкий смех: — Верещит, как баба! — Да-Да! И ублюдки подходят совсем близко, стоят над Сяо и смотрят сверху вниз. А волосы Чэнмэй отпускает, позволяя опустить лицо в сырую траву. Но ни единой слезинки так и не проронил, лишь зубы стиснул после, чтобы унять свою боль, и перетерпеть разочарование и злость. Теперь же, когда трое бьют ногами везде, куда заблагорассудится — молчит и даже лицо не прикрывает от ударов. Слишком все равно. Слишком позорно. А Ян... А Ян бросил Синчэня здесь одного, позволяя своим друзьям так издеваться. В этот день умер Сяо Синчэнь.       Сяо не помнил, сколько продолжалось избиение. Он уже совершенно ничего не чувствовал, и вскоре ребятам просто надоело бить молчаливую грушу, которую можно было побить и в зале. Он не помнил, сколько он пролежал еще на сырой, холодной земле, но отчетливо помнил привкус во рту земли, крови и зеленой травы, что была свежей и неприятно щипала ранки на губах. С горем пополам поднявшись, Сяо Синчэнь, не чувствуя собственного тела, покачиваясь, побрел домой. Сейчас ему было совершенно все равно на все. Единственное — забыть, как страшный сон, не получится никогда. Син тихо заходит домой, понимая, что никого и нет. Так даже лучше. Не будет никаких лишних вопросов. Спокойно проходит в ванную, по пути раскидывая свои вещи, в том числе и очки, линзы которых при падении звучно разбиваются о пол, и подходит к зеркалу. Это уже не прилежный ученик, не любимый сын и не человек, коим он знал себя пару часов назад. Теперь это изуродованный, изувеченный человек с абсолютно спокойным выражением лица. И Сяо видит лишь размытый образ в зеркале, но пальцами отчетливо касается ожога на шее, который оставил Чэнмэй. И имя того, в кого безбожно влюбился, произносит лишь губами, на которых больше не сияет мечтательная улыбка. И продолжает неотрывно смотреть на свое оголенное тело, что лишь размытыми пятнами перед глазами, а ладонью ищет в шкафчике лезвие. И находит. Сяо долго держит его в пальцах, проходясь по острому лезвию подушечками, заставляя алую кровь стекать по белоснежной раковине. И пытается хоть что-то почувствовать, хоть что-то услышать в собственной голове, но в ответ лишь пустота и тишина. И собственная рука приставляет лезвие к горлу, ровно к яркому ожогу, который красуется, и спокойно ведет поперек, с силой надавливая. Совершенно не больно, лишь ноги подкашиваются, и размытая картинка в зеркале начинает со временем тускнеть. Все заливается алым: рука, собственное тело, белоснежная раковина и кафельный пол. И, уже чувствуя, что сотворил глупость — поскальзывается на собственной луже крови, и темнота. Лишь звучный грохот тела на пол и тоненький металлический звон от лезвия. В этот день умер Сяо Синчэнь, который не вынес собственной любви к местному хулигану.       Когда школе сообщили о случившемся, когда шкафчик Сяо Синчэня опустел — Чэнмэй каждый раз останавливался возле него и мысленно сожалел о том, что так поступил. И это чувство грызло изнутри с каждым днем все сильнее и сильнее. Ян совсем отстранился от своих друзей. Перестал ходить в школу, чтобы лишний раз не напоминать самому себе о таком крупном провале. И в какой-то момент все же решился сходить на кладбище. И вот Сюэ стоит над еще свежей могилой того паренька, который безответно давал списывать контрольные, который нарисовал его прекрасный портрет и который просто был. И глядит Сяо Синчэнь с надгробной фотографии так добро, с этой широкой улыбкой, словно рад видеть Чэнмэя. И нервы сдают: Ян падает на колени, пальцами впиваясь в свежую землю, словно в попытках раскопать ее, вытащить Синчэня из небытия и прижать к себе. А слезы застыли на глазах, как и ком в горле, который не позволяет кричать от боли, которую сам себе и нанес. — Прости... — он шепчет, шмыгая носом, глядя в небесные глаза, которые сияют даже сквозь толстые линзы очков с фотографии, — и прощай... никогда меня не прощая. Слезы застилают лицо, словно июльский ливень, который мог бы смыть все горести и печали, да только Чэнмэй лицом прижимается к прохладной земле, как тогда к ней прижимался Син, и слышит аромат свежескошенной травы.