Пустые бабочки

— Нет, прекрати! — Сюэ Ян сидел за письменным столом и сотрясался в истерике, держась за собственную голову. Он пришел на четырнадцатый день после собственных похорон. Сяо Синчэнь был бледен, а по его длинной, тонкой шее струилась алая кровь, которая даже заглушала запах прокуренной и пропитой комнаты Чэнмэя. Он попросту не вынес собственных эмоций, когда тот милый мальчик в очках покончил с собой. Чувство совести и отвращения к самому себе захлестывало его целиком и полностью. Сюэ Ян закрылся от всего мира в собственной комнате: слушал громкую музыку, курил крепкие сигареты и употреблял паленый алкоголь, который только можно было достать за бесценок. Вся жизнь просто рухнула в одночастье, а перед глазами постоянно стоял тот улыбающийся и смущающийся подросток, который сидел у окна в холле школы и что-то рисовал, не замечая, как изумрудные глаза следят за каждым движением изящной кисти. — Ты же сам молил небеса, чтобы я вернулся. — Сяо Синчэнь легко усмехается и проходит по небольшой комнатушке, огибая изящно пустые, валяющиеся на полу бутылки, и усаживается на стол. Чэнмэй не хочет поднимать взгляда на этот призрак ушедших дней. Его всего колотит, как в лихорадке, от воспоминаний. Вот он тушит окурок о чужую шею. Вот их глаза встречаются взглядами. Правда, в зеленых — сочувствие, а в небесно-голубых — ненависть. Сюэ Ян сам сломал этого милого мальчика, позволив своим недодружкам так изящно поиздеваться: избить, морально растоптать и, кто знает, возможно эти отморозки даже не побрезговали тем, чтобы изнасиловать подростка. Ведь подростки — самые жестокие в мире люди. И, если они говорят, что ты пидор — сделают из тебя подстилку для собственных утех, но ни в коем случае не соотнесут себя с данным слоем населения земли. Однако, пидор — состояние души. А душа у Сяо Синчэня была явно не "пидором". Тот юноша в очках был просто не таким. Любил не девочек, как положено в обществе, а лишь Сюэ Яна. И эта любовь его сгубила. — Я... — голос Чэнмэя предательски дрожит, а соленая влага скапливается в уголках покрасневших глаз. Ведь казалось, что он уже давно все выплакал и больше не сможет. Но, лишь одно видение Сяо Синчэня вновь позволило слезным каналам работать как часы. — Я просто хотел вернуть тебя. Вернуть время назад, где ты был жив! Сюэ Ян срывается на крик и со стола летят недопитые бутылки, осколками разлетаясь по полу; пепельница, где тлели окурки, которые лишь чудом не попадают на грязный ковер и тот не загорается. И смотрит на ухмыляющегося призрака, который поправляет средним пальцем очки на собственной переносице, так злобно. А пальцами хватает мертвеца за глотку, ярко ощущая, как теплая кровь обагряет собственные ладони. Но взгляд в мгновение меняется на болезненный. Ведь Чэнмэй смотрит на того, к кому чувствовал что-то неправильное и... Это что, месть? — Ты сам меня убил, Чэнмэй. — голос Сяо Синчэня сменился на ласковый, а бледная, ледяная рука касается макушки головы босяка, ведя по волосам и опускается на загривок, — Так к чему теперь лить слезы? К чему? В зеленых глазах читается непонимание. И действительно — к чему? Сюэ Ян совершенно потерялся в собственном горе, которое, по сути, даже было необоснованным. Они не были с Сяо Синчэнэм друзьями, да и хорошими знакомыми тоже не были. А говорить про то, что они возлюбленные — насмешить корову, да и только. Но эти чувства скребли под ребрами уже давненько. И, кажется, просто им двоим не хватало на это смелости. Не хватало желания на то, чтобы открыться. Однако, когда одному из них по чистой случайности это удалось — все кончилось весьма плачевно. Один покончил с собственной жизнью, а второй сейчас сходит с ума, разговаривая с призраком. Чэнмэй не выдерживает этой ласки, ведь он предпочел, чтобы теплые ладони касались его головы, волос, загривка. А не эти мертвенно-ледяные. И слезы градом сами льются по себе, заставляя взвыть, как раненый зверь и уткнуться носом в окоровавленный изгиб шеи. Наверное, со стороны это вообще все выглядело дико: пьяный Чэнмэй, который разговаривает и обнимается с воздухом. Но для него это было слишком реальным. Настолько реальным, что, казалось, он чувствует дыхание Сяо Синчэня на собственной коже. Чувствовал весьма отчетливо его прикосновения и... Хотел прикоснуться еще и еще. Хотелось наверстать упущенное, пусть и так. Сюэ Ян не совсем понимает, что это лишь игра подсознания. То, что он медленно сходит с ума от горя, которое не смог пережить. И никто даже предположить не мог, что Чэнмэя это так подкосит, ровно, как и сам он. Сяо Синчэнь соскальзывает бедрами со стола, продолжая удерживать рядом с собой плачущего босяка и, вместо успокоения растерзанной души, лишь сильнее ее травит. — Признайся, Чэнмэй, я тебе был настолько отвратителен, что ты решился на такое? — он шепчет на самое ухо, холодно и совершенно спокойно, чувствуя, как чужие слезы размазываются по шее, сливаясь с собственной кровью, когда Сюэ Ян отрицательно мотает головой. — Тогда ты исполнишь мою просьбу? Мертвец прикрывает глаза свои белесые, безжизненные и тихо выдыхает. А Сюэ Ян лишь отчаянно кивает головой, соглашаясь абсолютно на все, что бы не попросил Сяо Синчэнь. И последнего этого ужасно радует, что на синюшних губах проступает улыбка. Бледные, длинные пальцы обхватывают лицо Чэнмэя, заставляя поднять голову и посмотреть прямиком в эти подслеповатые глаза, которые после смерти выглядят еще ужаснее. Но подростка это не отталкивает, а наоброт — смотрит, как завораженный, не в силах отвести взгляда. И даже слезы оседают солью на щеках, которая под натиском чужих пальцев отшелушивается и, словно первый снег, опадает на пол. — Сюэ Ян, — Сяо Синчэнь шепчет, приближаясь собственными губами к чужим, едва их касаясь. Смотрит в глаза так, словно душу высасывает, — Я хочу, чтобы ты умер. Эти слова, словно вытаскивают нож из сердца, заставляя кровь хлестать фонтаном по всей округе. А вместе с ней выходит и вся боль, сожаления о собственном поступке. Чэнмэй лишь послушно, как безвольная кукла, кивает и обхватывает Сяо Синчэня за талию. А после крепко прижимается собственными, теплыми губами к чужим, ледяным, сминая их в поцелуе, которого так долго жаждал. И, казалось бы, сердце должно зайтись в бешеном ритме от получения желаемого. От той близости, которая сейчас происходит, пусть и с мертвецом. Но нет. Оно молчит. Молчит, словно Чэнмэй так же мертв, как и Син, который отвечает на поцелуи, вкладывая в ладонь подростка осколок стекла, который еще недавно был бутылкой и, отстраняясь, делает шаг назад, чтобы снова усесться на стол и пристально наблюдать. Чэнмэй так же смотрит на Сяо Синчэня, правда, углы губ немного приподнимаются в улыбке и, приставив осколок к горлу — спокойно ведет вдоль. Он не чувствует боли, а чувствует лишь отчаянную пустоту, которую не может заполнить ни присутствие призрака, ни собственная, горячая кровь, которая стекает по шее и рукам. Сюэ Ян просто смотрит на того, кто погубил его душу и разум. На того, кто сейчас самодовольно улыбается, а после машет ладонью и расстворяется в прокуренном воздухе дымкой. А может, это вовсе и не Сяо Синчэнь расстворился, а сам Чэнмэй расстворился и разлетелся сотнями мелких, прозрачных бабочек по комнате.