Сказки забытого города

Кевин не любит седую хмарь, небо в февральской стуже, то, как закат укрывает мир серым сплошным пластом. Мало желающих в снегодождь ночью бежать по лужам, да и устал, как собачий хвост, и ведь не близко дом. Завтра он спросит, пора рискнуть, может, дадут прибавки, только б домой доползти сейчас, тело как из песка… Но по дорожке сквозь мокрый парк топает чья-то бабка, и в темноте обойти её правда нельзя никак. Он бы протиснулся, не вопрос, только темно и грязно, и, как на грех, у неё из рук что-то свалилось в грязь. «Слушай, внучок,» говорят ему, «ты посвети мне, ясный, ключик-то только к утру найду, всё же не светлый час.» Он и помог бы, не будь всего, что с ним случилось за день, но вот сейчас состраданья ни крошечки не сыскать… И потому, наплевав на грязь, парень обходит сзади, хоть зажигалка в руке, но не выпустил огонька. Что же случилось потом? Ничуть Кевин не помнит, честно. Вроде бы бабка болтала о чьём-то там божестве… Только звенят в голове слова: «юный нахал и бездарь, чтоб тебе вечно светить тому, кто отрицает свет». Кевин, конечно, лишь хмыкнул, мол, чокнутая старуха, был неплохим же прошедший день… видимо, не судьба; и отложил на потом заход выбраться из разрухи, и, не задумываясь, пошёл прямо в любимый бар. Сила проклятий тонка, легка будет для тех, кто в курсе: всё это страшная ерунда, не о чем говорить. Только вот после он снял пальто (парку, ветровку, куртку) — и на полмили вокруг него вымерли фонари. *** Рите семнадцать, её закон — что убивает, нужно взять без остатка, и наплевать, что будет с ней потом. Пусть обещала отцу, что с ним сможет сходить на ужин, только, вот честно, не до него, сил уже нет, зато в тайном кармане лежит пакет с чем-то сыпучим, белым, а за углом есть прекрасный бар, с детства знакома с ним… Рита подходит к его крыльцу, щурясь на свет несмело: будто бы ярче в десятки раз светят его огни. Вроде внутри как всегда: толпа, запах табачный острый, шум, разговоры и звон стекла, бармен бессменный, тень. И в туалете на потолке вечно сияют звёзды, а зажигалка в руке почти не повредит мечте. Ложка чернее чертей уже, мир в ней ненастоящий, Рита привычно глядит в окно, не замечая, как отблеск неоновых фонарей станет теплей и мягче, и, занесенная над огнём, дрогнет её рука. *** И не понять, что за штука рвёт цепи в груди стальные. И не спросить, отчего вокруг столько людей без дна. Кевин привык заходить сюда в будни и выходные, вот и сейчас протирает стул, виски как часть звена. Это так просто: кивнул одной и помахал другому, с третьим зависнув на полчаса, коль разговор зайдёт… Это не входит в его состав из сигареты, дома и алкоголя, но почему он всё равно идёт? И не суметь ничего сменить, лишь наблюдать глазами, И не проверить пути чужих, некому проверять. Кевин не знает, зачем он здесь, правда ведь не сказали, только надеется, что внутри пламя горит не зря. *** Ричард упрямо бежит вперёд: лучший везде и всюду, будто на свете и нет того, что не завоевать. Только нигде не найти итог, каплю такого чуда, чтобы забыть, как бросает мать в спину ему слова, чтобы не знать, как порой легко всё довести до взрыва, как ненавидишь идти домой, прячешь себя в метро… В баре напротив его тюрьмы окна горят призывно, Ричард стоит у своей двери, не преступив порог. Да, иногда он меняет путь, маску, программу, выбор, чтоб не под камень лежачий течь в выбранной колее. В баре тепло, и темно, и звон стёкол, и свет улыбок, будто для всех этих дураков счастье на свете есть. Трудно признаться, что никогда не разрешал накала, и ни к чему — что тащил в себе это аж двадцать лет. Рич обернётся, ловя смешок, бликом сверкнут бокалы, и отчего-то в его груди сразу начнёт теплеть. *** Глупо подумать, что в этот день всё изменилось сразу: Кевин ни капли не светлый маг, магия не о нём. Правда, хватает порой смешка, жеста, случайной фразы, чтобы зажечь в ледяной душе крошечный огонёк. Песни тускнеют, ломая такт, время теряет волю, только хранится в чужих устах хрупкая весть о том, что на другом из концов зимы, страха, печали, боли Кевин приходит в любимый бар, в угол кладёт пальто.