Inspiration

Когда Лия звонит ему в третий раз за чертову неделю, тоскливо жалуясь на Икара, Брут, наверное, просто окончательно забивает на все принципы и устои морали. Он, на самом деле, не понимает. Не осознает, как у Икара это выходит — оставить её, сильную-слабую девочку. Брут бы в жизни не оставил. Брут бы берег, защищал так ревностно, как только мог. Брут бы её как сокровище хранил, окружая заботой, если бы ему это было дозволено. Если бы Лия не была так глубоко в Икаре. Она открывает ему дверь уставшая, сонная, без грамма косметики на смуглом лице. Красивая. Всегда красивая, при любых условиях и данных. Не заплаканная. Брут с облегчением выдыхает. Он каждый раз почему-то боится увидеть у неё слезы в глазах. Она, конечно, сильная, она не заплачет, у неё стержень внутри такой, что даст фору им с Икаром обоим, но Бруту за неё так страшно. (имя Икара заставляет тошноту подступить к горлу) (за это почти становится стыдно) — Привет, — неровно и почти истерично улыбается Лия. Брут молча кивает, а потом притягивает её к себе, сгребая в объятия, покачиваясь из стороны в сторону. Лия в его руках немного расслабляется, обвивает мягкими ладонями в ответ. Ощущается правильно. Ощущается безумно правильно, и только гаденькое осознание "она же чужая, она его невеста, егоегоего" ест мозги словно червяк. Да плевать. "Он сам от неё отказался" — убеждает он себя, пытаясь заткнуть этого чертового червяка. — "Он сам уходит каждый раз, она ему не нужна". Бруту — нужна. Бруту необходима, Бруту она как солнце. Бескомпромиссное, горячее, уверенное солнце, без которого жить не получится даже под куполом. — Пойдём, — он улыбается, гладя её по волосам, — выпьем чаю, ладно? Согреешься. Он замечает, конечно. Её трясёт, мелко подрагивает все тело, у неё ледяные руки и губы тоже трясутся. Брут не уверен, что все в порядке. Лия отмахивается. — Это нервное, милый. Она поправляет пижаму так, словно на ней очередная дизайнерская шмотка. Привычки редко меняются, чаще — не меняются вовсе, и в случае Лии Брута это только умиляет. Хочется согреть ей руки. Хочется сжать их в своих и долго-долго дышать на них, отогревая дыханием холодные пальцы. Ему это вряд ли позволено, но он все же пробует. Лия смотрит удивлённо, когда он перегибается через стол и притягивает к лицу её ладони. Лия закрывает глаза и подтягивает острые коленки к груди. — Ты такой чудесный, — негромко говорит она. — Мир тебя не заслужил. По мнению Брута мир не заслужил, конечно же, саму Лию, но он решает не спорить. Он её красивые холеные руки гладит, греет горячим воздухом и напоследок — когда тонкие пальцы становятся, наконец, тёплыми, легонько целует костяшку. Жест чистой нежности. Лия вздыхает и обхватывает руками огромную кружку с чаем, нервно постукивая острыми ногтями по ней. Бруту почти физически на неё такую больно смотреть. Грустную. Усталую. С искусанными губами и тоскливым взглядом. Бруту в этом мире хватит для счастья того, чтоб девочка-солнце ему улыбалась. Остальное, кажется, вторично. Мысль, крутящаяся на краю сознания, мысль, которую он так от себя старательно гнал вдруг оформляется с пугающей чёткостью. "Не отдам". Брут её так сильно и так давно хочет себе без остатка. — Я скоро вернусь, хорошо? — он гладит её по волосам и понимает пугающе точно: одно её слово, и он никуда не уйдёт. Останется с ней на вечер, на неделю, на целую жизнь, если она разрешит. Она кивает, убирает тёмные гладкие волосы в небрежный пучок и, кажется, не очень-то ему верит. Брут сжимает её в объятиях, набрасывая на плечи пиджак. — Купить что-нибудь? Лия просит мороженого, и Брут клятвенно заверяет, что будет ей оно. (точно знает, что даже если придётся объездить весь Полис в поисках мороженого ночью, оно ей обязательно будет) Впрочем на такие жертвы идти не приходится. Он точно знает, здесь недалеко магазин. Икар по словам Лии остался ночевать в лаборатории. Брут туда едет, забивая адрес в автопилот, и не знает, что будет делать, если Икара там не окажется. Злость на лучшего друга кипит где-то в груди, смешивается с беспокойством. Что же с ним происходит? Икар всё-таки открывает ему дверь. У Икара вдохновенный вид и ярко горят глаза, у Икара шальная улыбка на тонких губах. Икар ни на одного человека никогда так не смотрел, как на свои железки. (Брут в тот момент вообще не думает о том, что в железках Икара он понимает практически столько же, сколько сам Икар) (не до этого) У него брови ползут вверх, и улыбка приобретает изумление. Брут чувствует, как в горле клокочет едкая ярость. — Ты её не любишь, — выпаливает он, сжимая ладони в кулаки. Начистить физиономию (уже наверное бывшему) другу хочется нестерпимо. Ни один на свете человек не стоит одной её слезы. Икар насмешливо выгибает тонкую бровь. Чёртов идиот, слепец, не видящий ничего дальше собственного носа. — Люблю, — мягко говорит он, и у Брута хриплое "лжец" стучит вместе с кровью в висках, — но ты любишь её больше. Береги её, ладно? И закрывает дверь, не дожидаясь ответа. Брут кусает губу и долбит в стену лаборатории, разбивая кулак. Тонкая натянутая кожа лопается, расползается. "Я люблю её" — стучит в воспаленном сознании мысль. — "Я люблю её, люблю люблю люблю". У фразы вопреки законам логики совсем не теряется смысл. Кулак напоминает кровавое месиво, и мысли о том, чтоб держать в руках руль, вызывают тошноту. В термосумке в машине лежит мороженое. Брут его достаёт и идёт пешком. Благо недалеко. Лия открывает ему дверь, смотрит встревоженно. Её трясёт сильнее, чем до этого. Брут чувствует вину. Она негромко ахает, увидев его руку. Берет осторожно своими тонкими пальцами, подносит к глазам, внимательно осматривая повреждения. — Вы подрались? — спрашивает она серьёзно. Брут мотает головой. От мысли о том, чтоб ударить Икара, привычно не по себе, и это, наверное, к лучшему. Быть человеком, который способен дать лучшему другу по роже, ему не хочется. — Подрался со стеной, — небрежно улыбается Брут. — Стена победила. Лия качает головой и тянет его к дивану. Брут не сопротивляется. Брут послушно садится, складывая руки на колени, и ждёт, когда она найдёт аптечку. С этим всем способен справиться искусственный интеллект, но Брут молчит. Лия промывает его ссадины, обрабатывает их антисептиком. Лия о нем заботится и смотрит очень ласково. — Очень больно? — спрашивает она сочувственно, легонько поглаживая его кисть. Брут отмахивается. Фигня же. Заживёт. Лия заклеивает костяшки пластырем, бинтует потом на два раза. И вдруг в порыве целует ласково незабинтованную костяшку большого пальца. Чистая нежность.