Inspiration

Ему хочется взвыть от страха, когда это происходит впервые. Он просто смотрит вперёд невидящими глазами, пытаясь нормально вдохнуть — не получается. Неполучаетсянеполучаетсянеполучается. То, что должно вроде как всегда получаться. У Брута из рук выпадает стилус, мажет кончиком по экрану, оставляя след и нахер меняя всю смету, потом придётся пересчитывать все с нуля. Он отмечает это краем сознания. Пальцы непроизвольно тянутся к горлу. Брут царапает шею практически в кровь, растирает до красных полос от кадыка и ниже. Очень хочется выцарапать то, что застряло в горле, перекрывая кислород и заставляя судорожно хватать его ртом. В попытке урвать хотя бы каплю. Он цепляется за стол до побелевших костяшек, чувствует, как на глазах выступают слезы страха и иррациональной обиды. Всхлипнуть не получается. Неужели он и умрёт вот так, от непонятной ерунды на собственном рабочем месте? Где жил, там умрёт. Всем будет немножко жалко и почти все равно. Может быть, Лия будет плакать. Эта мысль придаёт ему сил. Нельзя, чтобы Лия плакала, он её слишком любит, слишком ценит, слишком хочет, чтобы у неё все было хорошо, чтобы позволить ей заплакать, слишком... Брут некрасиво булькает горлом, кашляет, пытаясь выхаркать застрявшую в глотке дрянь. Неожиданно получается. Дрянь оказывается во рту, и он конвульсивно сплевывает её в салфетку, откладывая в сторону и жадно восстанавливая дыхание. Воздух кажется неожиданно вкусным. Дышать кажется неожиданно приятно. Брут откидывает голову назад, проводит по губам, чувствуя вязкую горьковатую плёнку слюны. И замирает, заметив красное на пальцах. Он не начинает паниковать. Не то браслет впрыскивает в кровь ударную дозу успокоительного, не то мозг, уставший от выброса адреналина, возвращается к привычному спокойствию. Брут аккуратно касается салфетки, раскрывает, разворачивая. Кислая волна тошноты подкатывает к горлу от вида окровавленных лепестков. Маргаритка. Красивая, изящная, ослепительно белая — в красное пятно. Отвратительно. Пугающе. Чарующе. Брут не поклонник красного, и отворачивается он поспешно и быстро. Он накрывает бешено колотящееся, судорожно гоняющее кровь по организму сердце ладонью. Сердце по-прежнему бьётся в знакомом ритме вне зависимости от темпа — сердце по-прежнему выстукивает четыре знакомых буквы и погружает его — вот прямо сейчас, после маргаритки — в какое-то беспросветное отчаяние. Брут привык быть где-то не на первом месте. На первом, конечно, лаборатория, потом работа, признание, бесконечное саморазвитие и поиски чего-то нового, где-то в этот список изящно вписана красавица Лия... Брут правда рад, что он тоже там есть. Не на главных ролях — но есть же. Дорадовался. Он косится на маргаритку ещё раз — и горько прикрывает глаза. Кто ему виноват, что он позволил восхищению, заботе, _дружеской_ нежности перейти в такое. Кто ему виноват, что цветы в горле больше не лечат — медицина слишком далеко шагнула, медицина оставила за спиной такие земные, такие древние проблемы людей без браслетов. Как оно прорваться-то через него сумело?! Брут нервно царапает золотую пластину браслета. Тот тёмным экраном равнодушно пялится на него в ответ. Браслет, конечно, не виноват. Виноват он сам, наверное — не нужно было позволять всему заходить настолько далеко. Дверь хлопает настолько неожиданно, что он не успевает ни выбросить салфетку, ни окончательно оттереть кровь от рта. Лия влетает словно встревоженная, только что не гудящая пчёлка, цокает каблучками, почти бегом шагая к нему. Касается лба, замирает, увидев красное на губах. — Ты отправил неверную смету, — серьезно говорит она заготовленную и, кажется, изначально ироничную фразу, отвечая на немой вопрос, — с тобой такого сроду не случалось, Икар попросил сходить к тебе, он кошмарно занят, а ты тут... как будто тебя пытали, и... Оу. Она замечает окровавленную салфетку, наконец. Она без капли брезгливости берет её в руки, разворачивает аккуратно наманикюренными тонкими пальчиками, подносит к глазам, пытаясь разглядеть получше. Брут наблюдает с каким-то мрачным весельем. Сейчас она испугается, конечно, испугается, кто бы не испугался идиотской цветочной болезни, оставшейся пережитком прошлого, никому не известной, бессмысленной... Лия прикрывает рот изящной ладошкой, словно сдерживая вскрик, но, совладав с собой, тянется за платком. Протягивает ему, жестом оказывая на область вокруг губ. — Это же... не я, правда? — она словно просяще это выдыхает, заглядывая трогательными карими глазищами ему в лицо. — Ты же не в меня влюблен, родной, да? Он мотает головой, даже, если честно, не удивляясь. Лия красивая, умная, потрясающая, Лия... привыкла что мир немножко крутится вокруг неё. Неудивительно, что она думает так. Удивительно, что сам Брут так не думает. Она смотрит ему в глаза, что-то по ним вычитывая и понимая, узнавая, выпытывая. Понимает. Сжимает его запястье свободной рукой и гладит легонько по вздувшимся венкам. — Оу, — снова протягивает, осознавая и принимая. А потом вдруг легонько подталкивает ему телефон: — Скажи ему. Или я скажу. Брут снова мотает головой. Лия смотрит на него как на полного дебила, с жалостью и лёгким раздражением. Лия фыркает что-то похожее на "упрямый ослина" и уходит прочь, покачивая узкими бёдрами. Стоит отдать себе самому должное — Брут понимает, что у него даже не дрожит голос. Он поднимается из-за стола — ну, ноги всё-таки подкашиваются, но это ничего, это адреналин и кислородное голодание... Он командует в экран браслета негромко, надиктовывая указания системе умного дома: антибиотики, поискать информацию о цветочной болезни, предупредить Икара о незапланированном отпуске на неделю... Голос на имени Икара всё-таки надламывается на мгновение — но Брут привычно берет себя в руки и выдыхает. Всё будет хорошо, окей? Дверь негромко скрипит, и он разворачивается резко и почти истерично. Кого ещё принесло, устроили тут проходной двор, тоже мне, блять, корпорация... Икар замирает возле двери и выглядит бесконечно усталым и немного смущенным. У Брута привычно сердце немного сбивается с ритма, и хочется коснуться кудрявых волос, и пальцами в них зарыться, и просто прижаться носом к щеке. Икар выбрасывает вперёд правую руку ладонью вперёд — на ней маргаритка. Та самая, которую он выдавил недавно. Та самая, которую (видимо не)случайно утащила с собой Лия. — Она сказала, что ты умираешь, — Икар жалобно гнёт уголок губ. Брута тянет не то засмеяться, не то зареветь — а ещё больше, на самом деле, свернуться в клубок в дальнем углу и никого не подпускать вообще никогда. Вечность в одиночестве — звучит в такие минуты даже не очень плохо. По крайней мере, ему не напомнят его же лучшие друзья о том, что он умирает. Он даже об этом не думал, на самом деле, просто испугавшись того, что задыхается. А они... думают. Они подумали. Они понимают, что он просто. тупо. умрёт. за этим самым столом. Брут вздыхает и подходит к нему ближе, забирает осторожно с ладони маргаритку. Привычно мурашится от того, как пальцы касаются тёплой кожи. — Умираю, — покладисто соглашается. Он вообще-то тоже умеет быть жестоким, — потому что ты меня не любишь. Ты же в курсе? Икар вдруг тянется и касается обеими руками его плеч, гладит легонько через белую ткань рубашки. И говорит очень серьёзно: — Я очень сильно тебя люблю, — и шагает ещё немного ближе, — не так, как надо, но я попытаюсь научиться. Мне не хочется, чтоб ты умирал. Икар тянется и целует его осторожно в уголок рта. Словно пробует, словно сам к себе чётко прислушивается: любит? не любит? или всё-таки?.. Брут, дождавшись, когда Икар уйдёт после серьёзного такого разговора и ещё пары неловких поцелуев куда-то в щеку, бессильно падает за стол и больно, со всей силы, ударяется лбом о столешницу. И ещё раз. И ещё. Попытается. Научиться. Гений, блять. В горле зацветает новая маргаритка.