Одними губами

Чимин идет по торговому центру, словно по полю битвы. Стеклянные витрины магазинов полыхают алым и слепят неоново-розовым. Неумолкающие динамики между слащавыми американскими балладами восьмидесятых призывают покупать сегодня и сейчас по самой низкой цене, а безупречные модели с рекламных плакатов интересуются с кокетливым укором: а ты уже выбрал подарок своей второй половинке? Чимин выбрал. Но его подарок не имеет ничего общего со стереотипным мусором: с плюшевыми сердцами, отвратительным шоколадом в бархатных коробках, открытками, щедро усыпанными блестками, и прочей мишурой из разряда «дорого внимание». Чимину почти двадцать пять, он работает полный день в небольшой, но перспективной фирме, и у него водятся кое-какие деньги. Поэтому дешевое пестрое барахло, которое азартно сгребают с магазинных полок школьники, тратя последние карманные, его уже не интересует. Витрина огромного магазина косметики тоже оформлена с намеком на грядущий праздник, но этот намек сдержанный и полный достоинства. Чимин входит в призывно распахнутые двери и погружается в облако ароматов. Пудра и мимоза, кофе и горечь хвойной смолы, детское мыло и клубничный коктейль. От смеси запахов щекочет в носу, и Чимин хмурится, привыкая. С потолка на магазин льется яркий, теплый свет, и его снопы выхватывают в сияющем зеркалами пространстве отдельные островки – корнеры брендов с приставкой «люкс». Косметическое многообразие впечатляет, и услужливость консультантов – тоже. Приятная девушка в отглаженном брючном костюме вырастает по правую руку от Чимина. – Добрый день. Ищите подарок для кого-то особенного? – мягко, нараспев интересуется она. – Да, – Чимин кивает. – Для кого-то особенного. – Что вы хотели бы посмотреть? – Мне нужна помада. Хорошая помада. – У нас большой выбор, – девушка улыбается уголками губ, и в этой улыбке столько искреннего участия, что Чимину на мгновение становится не по себе. – Я буду рада вам помочь. Но мгновение проходит, и Чимин уверенным, легким шагом идет за девушкой по магазину. От стеллажа к стеллажу, от бренда к бренду. От глянцевых помад в тюбиках до матовых в футлярах. От голографических блесков до нежности вельветового покрытия. От тяжести бархата до легкости сатина. – Вот эта, – Чимин двумя пальцами держит черный футляр и рассматривает скошенный кончик помады. – То, что я искал. Цвет – красное вино, смешанное с пеплом; темная вишня в дорожной пыли. Запах – высохшие лепестки розы; пожелтевшие складки подвенечного платья, которое так никто и не надел. – Ей обязательно понравится, – доверительно обещает девушка-консультант. «Ему», – хочет поправить Чимин, но не поправляет. * Чимин наблюдает от окна за тем, с какой сосредоточенностью Намджун разглаживает по столу бордовую льняную скатерть. На Намджуне белоснежный махровый халат, небрежно запахнутый, из-за чего при каждом шаге в просвете между его полами мелькают то круглое колено, то смуглость обнаженного бедра. Белое на бордовом – Чимину нравится сочетание. Он представляет Намджуна распластанным по столу. Бордовое. Белое. – До ужина ведь не собирался, – Намджун кидает на него быстрый взгляд. – Прости, – Чимин выдыхает дым в февральские сумерки, тушит окурок о карниз и плотно закрывает окно. – Не смог удержаться. Намджун качает головой, но не спорит и не упрекает. Он знает, что Чимин из тех, кто не может в полной мере ощутить сладость, если в ней нет горечи. Намджун принимает это в нем наравне с другими недостатками и достоинствами – настоящими и мнимыми. Чимин отталкивается от подоконника и идет помогать: в четыре руки быстрее. Спустя полчаса на бордовой скатерти белеют тарелки и металлически блестят приборы, между ними разложены свернутые конвертами салфетки; а над всем этим – возвышаются бокалы, и в их пока еще пустых стеклянных боках отражается неровное пламя свечи. Романтический ужин – отвратительный праздничный шаблон, опошленный сотнями голливудских мелодрам. Но у Чимина с Намджуном все серьезней некуда, поэтому в этот год все должно быть по-взрослому, хотя в прошлом – они обошлись пиццей на диване, дешевым шампанским и быстрым, пьяным сексом. Намджун тогда так и не смог кончить, хотя Чимин брал его жестко и долго. Этим вечером все будет по-другому. Как в раннем Голливуде. Как на черно-белых зернистых пленках. Чимин ополаскивается под душем и идет в спальню, чтобы получить свой подарок – или его часть. Он садится на кровать, сминая одеяло, и делает то, что никогда ему не надоедает – наблюдает за Намджуном. Намджун снимает халат и вешает его на спинку стула. Чимин прикасается взглядом к его стройным, рельефным ногам, к упругим ягодицам, к изгибу спины. Намджун надевает брюки прямо на голое тело и прячет смуглую кожу плеч под белой рубашкой, которую застегивает наглухо – до самой последней пуговицы. Затем он садится за рабочий стол, поправляет прямоугольное зеркало на подставке и смотрит на свое отражение. Волосы у него влажные, Намджун не трогает их расческой – просто укладывает пальцами на одну сторону. Чимин думает, что небрежность намджуновой прически удивительно гармонирует с идеальностью его костюма и оттеняет ее. – Ты красивый, – говорит Чимин. Намджун неясно дергает плечом – то ли соглашается, то ли возражает, то ли просит не мешать. Чимин принимает все три варианта и больше ничего не добавляет. Только смотрит. Намджун разделяет футляр помады на две равные части – по золотому ободку. Чимин знает, что ему никогда еще не приходилось делать что-то подобное, но восхищается тем, как твердо Намджун наносит помаду. Пальцы у него не дрожат, и естественная розоватая бледность губ прячется под густым слоем вина, припорошенного пеплом. Наливается соком вишни, вывалянной в дорожной пыли. В четко очерченном рте Намджуна проступает что-то приятно-порочное. Это вызов без пошлости, страсть без животного желания. Лишь чистая красота, сошедшая с полотен легкомысленных французов и смиренных итальянцев. – Ты красивый, – повторяет Чимин, когда Намджун откладывает помаду в сторону. – Идем к столу. * Им не нужна музыка – хватает звона бокалов. Намджун пьет, и на тонком стекле остаются отпечатки его губ. Они меняются бокалами, Чимин прижимается ртом к этим бледно-алым следам и торопливо глотает белое вино, кисловатое и терпкое. И не отводит глаз от Намджуна. От темнеющего рта над безукоризненным воротником рубашки. От того, как этот рот смыкается вокруг вилки, как снова и снова приникает к бокалу и метит его края. У Намджуна жадный рот. Чувственный. Помада стирается медленно, но верно. Чимин тянется через стол, обхватывает Намджуна за подбородок и смазывает ее большим пальцем, а затем слизывает с него горьковатый вкус. – Я бы хотел привести тебя в ресторан и показать всем, – Чимин говорит негромко, интимно. – Хотел бы, чтобы все смотрели на тебя. – Нас бы даже на порог не пустили, – улыбается Намджун. – Наверное. Но я бы попробовал. Ты бы пошел со мной? – Наверное, – Намджун задевает пальцы Чимина губами. – Я бы попробовал. * Намджун отворачивает в сторону воротник его рубашки – Чимин застегнул ее только до середины груди, – и прижимается губами к внутренней стороне. Они то ли танцуют, то ли просто обнимаются, покачиваясь под шум дождя. До полуночи осталось чуть больше часа, праздник подходит к концу, но спешить им некуда: никто не убежит в двенадцать, ничего не превратится в тыкву. У тех, кто действительно нашел друг друга, каждый день – день влюбленных. Хотя иногда Чимин думает, что есть вещи важнее любви и сильнее желания обладать. – Чтобы твоя подружка ревновала, – Намджун смеется тихим, глухим смехом и приглаживает воротник на место. Чимин кладет ладонь ему на грудь и слушает, как стучит под ней сердце. У Намджуна беззащитные глаза со светлыми, тонкими веками – на контрасте с полустертой вишней губ. Чимин разглядывает его лицо так близко, целует его – так влажно, так горячо, размазывая помаду. Контур намджунова рта расплывается, словно капля акварельной краски на альбомном листе. * – Сейчас… Всё, – Чимин ставит футляр помады на прикроватную тумбочку и вглядывается в запрокинутое лицо Намджуна. Намджун рассеянно поглаживает его колени, сидя на ковре, и несколько раз смыкает губы, затемненные свежим слоем помады. Вино и вишня. Пепел и пыль. Чимин стягивает с себя рубашку. Намджун подается вперед и накрывает губами его соски – сперва один, а потом другой. Втягивает их жадным ртом, грубовато посасывает. Пачкает их сложным оттенком бордового и заставляет цвести. Соски темнеют и твердеют. Намджун отстраняется, и Чимин размазывает по ним слюну, чтобы избавиться от будоражащего холодка и снять невыносимую остроту удовольствия. – Я хочу оставить на тебе следы, – Намджун кладет пальцы на ремень чиминовых брюк. – Я хочу испачкать тебя всего. Он облизывает губы. Расстегивает пряжку и вытягивает ремень. – Я хочу… – голос у него дрожит. – Тогда сделай это без рук. Только ртом. Одним только ртом. Намджун кивает и прячет ладони за спину. Чимин расстегивает брюки и вынимает член.