Одними губами

Они полулежат в изголовье кровати, откинувшись на подушки. Чимин упирается затылком в плечо Намджуна. Квадрат окна за задернутыми шторами начинает светлеть. – Весь комплект белья придется выбросить, – говорит Намджун. – Вряд ли его можно отстирать. – Мы были очень не сдержаны, – насмешливо отзывается Чимин. На хлопковых наволочках остались смазанные вишневые следы – Намджун утыкался лицом в подушки, когда Чимин брал его сзади. На простынях осталась память об их телах, о каждом их движении. Чимин весь покрыт метками поцелуев, похожими на укусы: они цветут на его коленях, предплечьях, груди и животе. На бедрах и тяжело лежащем между ними члене. Намджун тоже помечен: нечеткие отпечатки пальцев Чимина, которыми он несдержанно размазывал помаду, покрывают его ноги и ягодицы. – Мне как будто все приснилось, – Намджун мягко гладит Чимина по животу. Прикосновения теплые и немного рассеянные. Чимин поворачивает голову, но видит только шею Намджуна, его подбородок и линию челюсти. Лицо – нет, но ему слышно, как Намджун дышит. Его дыхание тоже теплое, тихое. Почти осторожное. К нему приходится прислушиваться. Может, это Чимину всё приснилось. Может, Намджун – его видение. Призрак из долгого, путаного сна. Роль из старого кинофильма. Чимин цепляется за последнюю мысль, лениво ворочает ее в голове и выдыхает задумчиво: – Если бы мы были героями мыльной драмы, тебе бы пришлось сбежать ранним утром. Ты бы оставил мне послание помадой на зеркале? – Для этого нам нужно зеркало, которое было бы больше альбомного листа. И вообще… У нашей спальни не тот антураж. – Да, – соглашается Чимин. Для таких широких драматических жестов, как вишневое прощальное письмо, требуются масштабы, несопоставимые с комнатой три на четыре и дешевым гарнитуром из икеи. Здесь бы пригодились будуар светлого дерева с резными ножками и широкое, длинное зеркало, вделанное в посеребренную раму. Чимин почти видит, как видение-призрак с прозаическим именем Намджун выскальзывает из его кровати, пока сам Чимин спит, нашаривает футляр помады в складках скинутого на пол одеяла и заносит скошенные бархатный кончик над гладью зеркала. – Что бы ты написал? – Прощай и прости? – предлагает Намджун. – Слишком коротко. – Тогда… Это была лучшая ночь, но продолжения не будет? – Слишком просто. – Тебе трудно угодить, – Намджун смеется, и грудь у него мерно вибрирует. Чимин почти видит распускающиеся на зеркале слова: мне было хорошо, но нам с тобой не по пути. И неровный рисунок сердца – вместо подписи. Простота без приписки «слишком». Намджун целует Чимина в макушку и сразу становится настоящим. Чимин чувствует его тепло, слышит его смех, отчетливо осознает твердость его тела. – Иди ко мне, – просит Чимин и стягивает Намджуна ниже по подушкам. Они сплетаются в объятии лицом к лицу. Чимин пропускает руку между их тел и хлопает Намджуна по бедру – тот сразу, с ошеломляющей готовностью сгибает ногу в колене. Чимин ощупывает его между ягодиц – все еще такого влажного и растянутого. Проникает в него пальцами, ртом – накрывает рот, чтобы двигаться в Намджуне в едином, тягучем ритме. Намджун прикрывает глаза, Чимин обхватывает его за подбородок свободной рукой и слегка давит на щеки, чтобы не позволить ему отстраниться, чтобы вынудить снова и снова издавать невнятные, мокрые звуки – что-то между стоном и всхлипом. Намджун чувствительный после долгой ночи, поэтому кончает неожиданно и быстро. Чимин целует его в последний раз – целомудренно сомкнутым ртом, – и прижимает лицом к своей груди. – У нас есть еще полтора часа до сигнала будильника. Давай попробуем поспать. Намджун шевелит губами – Чимин чувствует это кожей – но слов разобрать не получается. Впрочем, слова и не нужны. Намджун в его руках осязаемый и живой, и он точно будет рядом с Чимином, когда настанет утро. Вместе с утром наступит новый день – день всех влюбленных.