Объект под прицелом

3 недели назад

Лёша облегченно выдыхает, когда Тимур пишет, что скоро возвращается из командировки и, наконец, даст ему нормальные выходные. Как камень с плеч, в большей степени от того, что скроется от озабоченного Сабурова. Тот, конечно, внаглую больше не лез, но и его взглядов было достаточно, чтобы Лёша почувствовал себя под угрозой изнасилования. — А у тебя в машине было? — спрашивает невзначай Сабуров с заднего сидения автомобиля, не отрываясь от телефона, — неудобно пиздец, но ради тебя я бы постарался. Лёша молчит и сжимает руль покрепче, представляя, что это шея его объекта. — Ты не передумал? — интересуется Нурлан, прижимаясь вплотную, чтобы нажать кнопку «стоп» в лифте, когда они едут в офис, — тебе необходимо снять напряжение, — шепчет Сабуров так сексуально, будто брал уроки у телок из рекламы райских утех. Лёша молчит и нажимает кнопку обратно, вдавливая её до хруста пальца. — Бедненький, я бы от такого воздержания уже с ума сошёл, — вкрадчиво говорит Нурлан, бесшумно подбираясь сзади. Ладонь по-хозяйски ложится на член, отчего выдох у Щербакова застревает где-то в глотке. Лёша резко поворачивается, сжимая руку в кулак, но трещит телефон. Каргинов перевел ему первую зарплату. Сумма Лёшу отвлекает и приводит в себя. Осталось подождать совсем немного — Каргинов приедет, он сможет отдохнуть, и за это время Сабуров найдет себе другой объект для приставаний. — Я вполне в здравом уме, — улыбается елейно Лёша и уходит. Но ему, на самом деле, хочется уже выть, а Нурлан как назло изводит их обоих. Сам сутками работает, и своему телохранителю пары минут отдыха не дает. В очередную позднюю ночь, вернувшись с каких-то доков, Щербаков не доходит до выделенной ему комнаты и отрубается на диване в гостиной, даже не раздевшись. Но уснуть не удается. Вернее почти удается, потому что сквозь сон он чувствует, как ему невыносимо жарко и при этом…хорошо? Он неохотно открывает слипающиеся глаза, чтобы в темноте разглядеть, как его тело наглаживает Нурлан — от бедер к прессу и обратно, затем под футболку, так решительно, будто все происходящее в порядке вещей. — Какого, — хрипло шепчет Лёша, собираясь подняться из последних сил, но в грудь грубо толкают, и он откидывается обратно: — Не беси, — предупреждает Сабуров, сжимая бедро, — ничего я тебе не сделаю, — успокаивает он, нежно очерчивая пресс. Под «ничего» — Нурлан подразумевает дрочку, и Лёша, уставший, как собака, и изголодавшийся по ласке примерно также, в итоге сдается рукам Нурлана, и кончает, пряча лицо в сгибе локтя. Засыпает он моментально, только в голове проносится: «Докатился…на одной работе начальника доводит до срыва, на другой — начальник доводит его до оргазма. Карма так работает, получается?» На следующий день Лёша благодарен всему, что есть на небе, на земле и под ней, потому что Сабуров вечером идет на день рождения мэра, поэтому занят подготовкой к торжеству. Лёше это помогает отвлечься от воспоминаний о ночных событиях, и он усердно пытается похоронить неловкость в пучине сознания, удается не очень удачно — сначала получил удовольствие от рук мужика, а дальше что? Ему уже покупать смазку с ароматом гейской вишни? Про день рождения было известно заранее, и все детали с парнями он уже обговорил: как стоять, где смотреть, сколько раз связываться и остальные важные нюансы, поэтому Лёша мог позволить себе пару минут накрутить себя, но избегать Нурлана вечно не мог. Щербаков облачается в официальный костюм — очередной подгон Нурлана, Лёше, кажется, что его одевают как телку какую-то. Причесывается, правда, по просьбе начальника охраны, и встречается с Сабуровым в гостиной. Нурлан как всегда образец статной элегантности и мужской харизмы в одном порыве, вот кому идут костюмы, так это ему, а не Лёше, но Нурлан смотрит с интересом. Лёша старается не думать, что это за интерес: — Хорошо выглядишь, — говорит Нурлан без каких-либо ухмылочек и намеков, будто от души. — Эм…спасибо, — Лёша нервно поправляет наушник в ухе. — Слушай, Лёш, — Нурлан подходит к нему, застегивая часы, — извини меня, если что, просто я не сдержался. Щербаков смотрит на дорогущий циферблат, и ему кажется, что у него слуховые галлюцинации — Нурлан сейчас извинился перед ним? Нурлан мистер «Я засуну вам бабки в глотку, но вы не откажитесь от сделки»? Лёша поднимает ошалелый взгляд, а потом берет себя в руки: — Больше приставать не будешь? — спрашивает он. — Приставать — не буду, — Нурлан хитро улыбается, возвращаясь в привычное состояние, но фраза кажется незавершенной, однако Щербаков не решает уточнить про висящее в воздухе «но». Сабуров отстраняется и выходит из дома, бросая на ходу: — Поедем на Бэхе. Следом приходит сообщение: «Приеду ночью»

…

Такого количества роскоши Лёша не видел никогда в жизни. Кажется, что все музеи, в которых Щербаков был в классе седьмом, были простыми коммуналками по сравнению с дизайном этого дома. Изящная плитка под ногами, будто мрамор, чище его отполированных ботинок, стены в позолоченных арках, люстры, словно горный хрусталь, как будто он на приеме у самого президента. Хотя если это день рождения мэра, то какое торжество тогда у президента. Щербакову кажется, что не могут жить люди в таких чистых домах — это скучно и ненормально, хоть и красиво. Лёша пять минут ходит с открытым ртом, порываясь что-нибудь испортить, но когда рация в ухе шипит, берет себя в руки: — Стигма 9, — Лёша без понятия, почему ему дали такой позывной, — осмотри второй зал. Лёша, стараясь не упускать объект из виду, выполняет поручение. Хотя Нурлана в принципе тяжело потерять из вида, тот возвышается над всеми на полголовы, а выше него тут было только несколько человек, с которыми Сабурова спутать трудно. Он узнает от Рептилоида, что Каргинов возможно успеет на ужин прямо с самолета. Что ж, чем ближе Тимур, тем ближе его выходные, а Лёша был бы рад свалить отдохнуть и привести голову в порядок. В последнее время ему это просто необходимо, учитывая ситуацию с Нурланом. Он следит зорко за Сабуровым и окружающими его людьми — тот по-светски держит бокал вина и смеется над чьими-то шутками. С Нурланом вообще много, кто хочет поговорить, но надолго тот остается с мужчиной-казахом, они не расстаются полчаса точно, о чем-то разговаривая. Лёше, уже привыкшему к пафосу интерьера, честно говоря, успела наскучить эта светская компания — ровные осанки, наигранный смех, платья, от блеска которых уже глаза болят, но ему не привыкать сохранять внимание и концентрацию. Армия — школа жизни, не так ли? Когда на огромный зал ложится легкая тень, от того, что основные люстры погасли, оставляя приглушенные оттенки лишь со стен, у Лёши внутри проскальзывает некая паника, но остальные в зале воспринимают это лишь как знак пройти в столовую для ужина. Столовая под стать залу, столько же дороговизны — стол огромный, в лучших традициях пафосных фильмов про миллиардеров, еды столько, что хватило бы на месяц проживания целой семье, когда все рассаживаются на места, строго по кувертным карточкам, у охранников всех находящихся на ужине есть возможность расслабиться. Они стоят возле дверей, которые лишь прикрыты — каждый там опасается за свою безопасность, а Лёша рассматривает хмурых телохранителей — вид у них, как у бывалых киллеров или наемников. Он разминает плечи и считает в голове минуты — кто бы сказал, что его работа будет настолько скучной — наблюдать, как кушают богатенькие бизнесмены. За первые десять минут Лёше удается разговорить одного здоровенного охранника, и даже что-то узнать о продаже огнестрелов, когда его наушник шипит: — Стигма 9, эвакуируйте объект, подозрительная личность на лестнице в доме напротив. Лёша делается серьезным и бесцеремонно проходит в зал. Взгляды всех богатеньких мудаков и их прекрасных дам устремляются на него, но идет он ровно к Нурлану, который смотрит напряженно на него, явно не понимая, к чему все идет. Быстро преодолев расстояние до нужного места он встает спиной к окну и наклоняется к уху своего начальника, но не успев ничего объяснить, его тело прошибает с такой силой, что ему тяжело устоять на ногах, а в уши одновременно врезается писклявый ор, что его на секунду оглушает. Лёша с трудом хватается за спинку стула деревянными пальцами, дышать в момент невозможно, будто его легкие скрутили канатом, и он только успевает понять, что с телом что-то не так, но волна шокового оцепенения стремительно ускользает, и Щербаков встречает настоящее осознание того, что его грудь сейчас разрывает от боли не просто так — ему кажется, что его правую часть просто разорвало на куски, а мышцы, будто сжигают заживо — наверное, он сейчас в Аду, настолько невыносимая боль завладела им, всё его тело — не его, он лишь вынужден чувствовать, как ему выворачивают наизнанку грудь. Пальцы сами отпускают стул, перед глазами плывут блики от люстры, какие-то желтые пятна, а в ушах размазанные голоса, Лёше не так важно, что вокруг, что с ним — ему хочется, чтобы перестало гореть, чтобы перестало болеть, чтобы это наконец закончилось: — Лёша, — он не знает, что перед ним и не слышит толком ничего, но слух ему не изменяет — голос ему знаком. Но голоса недостаточно, чтобы его перестало ломать от боли. Голос лишь сильнее раскачивает ужасную боль, расковыривает эту злостную рану, потрошит остатки его тела, и он не в силах больше терпеть. Почему так долго? Почему эта пытка не заканчивается? Он лишь чувствует, что уже скоро…

…

Каргинов залетает в отделение реанимации весь бледный. Он небрежно кидает купюры сестре, чтобы она проводила его, и гулко выдыхает, когда видит сгорбившуюся фигуру Нурлана на стуле в конце коридора. — Что произошло? — слишком громко для больницы, особенно в ночное время, спрашивает Тимур, и медсестра делает ему знак быть потише. Нурлан отрывает голову от ладоней. Тимур впервые видит друга таким сломленным, хоть тот и пытается не подавать вида — голос ровный и даже не дрожит: — Ты был прав. В эту секунду у Тимура все внутри переворачивается и не от радости, что он был прав, а от горечи, что чутье его и на этот раз не подвело. Он переводит отстраненный взгляд в закрытое окно операционной, где и лежит, вероятно, сейчас нанятый им помощник, получивший пулю, предназначенную Нурлану: — Как знал блять, — шепчет он про себя и поворачивается обратно к другу, — ладно, пойдем выпьем, надо успокоиться. Взгляд Нурлана меняется за секунду — тихая ярость плещется в его глазах: — Тимур, ты ебанулся? Каргинов не понимает, в чем он ебанулся, но мысль верная только одна: — Ты переживаешь что ли? Чтобы Сабуров переживал из-за какого-то помощника, да из-за них столько людей каждый день погибает и ухом не ведет: — Я останусь тут. Иди, — говорит глухо, взгляд вновь тускнеет, и он опускает голову на ладони так, будто ему тяжело сидеть. Каргинов вздыхает и успевает подумать, что не очень хорошо, что какой-то помощник стал так важен для Сабурова, но с этим он разберется позже. Он садится рядом с ним, чуть хлопая по плечу: — Справится. Молодой. Когда проходит сорок минут с момента его прибытия, из операционной выходит врач и сообщает, что опасность больше не грозит, Нурлан, подскочивший со стула так, будто только и ждал, чтобы сделать это, бесцеремонно запихивает деньги в карман халата и спрашивает можно ли увидеть парня. Каргинов в этот момент немного охуевает: — Это исключено, нужно несколько дней. Тимур буквально вытаскивает под локоть друга из больницы, и они закуривают рядом с каретой скорой помощи. — Есть чё? — спрашивает Нур без стеснения, и Тимур показывает ему средний палец. — Чего так беспокоиться за пацана? — спрашивает, будто невзначай Каргинов. — Жизнь он мне спас, — отвечает также обыденно Нурлан, затягиваясь, но Тимур пристально смотрит на него: — Ага, как и куча других людей до этого. Что у вас с ним? Нурлан отмахивается, скидывая руку Тимура со своего плеча, но тот прожигает взглядом, будто смотрит в душу: — Нурлан, блять, — предупреждающе говорит Каргинов, и Нурлан тяжело выдыхает, не отрывая взгляда от сигареты: — Не знаю, Тимур, не знаю, — и горечь в его словах расползается блеклой потрескавшейся штукатуркой на мрачных стенах больничного здания.