Объект под прицелом

2 недели назад

Тимур думал, что это пройдет по мере того, как опасность от новоявленного телохранителя уйдет, и она ушла — пациент Щербаков шёл на поправку, и врач делал очень хорошие прогнозы, однако положительные результаты анализов не избавляли Каргинова от новой головной боли — на смену Нурлану, мистеру-похуисту, пришёл Нурлан, мистер-забота. Сабурову каждую свободную минуту нужно было обязательно ехать в больницу, которую Тимуру уже видеть не хотелось, и уверенным шагом направляться по выученному маршруту в палату 718, номер которой Каргинов запомнил только потому, что видел его чаще, чем номера собственной машины. Тимур волновался, ведь видеть Нурлана с ебучими ромашками и пакетом апельсинов было настолько дико, что Каргинову пришла бы только одна верная мысль — Сабуров опять принимает, но так как он с ним каждую минуту, и Тимур знает, что это не так — состояние Нурлана пугало еще сильнее. — Ты зачем ему ромашки каждый раз покупаешь? Он чё баба? — спрашивает Тимур невзначай, когда Нурлан запрыгивает обратно в Кадиллак после того, как опустошил запасы какой-то бабки по дороге — зрелище пиздец сюрреалистичное. — Мне несложно, ему приятно, — отвечает просто Нурлан, когда Рустам вновь едет по забитому пробками шоссе. — С чего ты взял, что приятно? — Просто знаю, — улыбается в ответ Нурлан, и Тимур решает, что пора действовать. Палата номер 718 никак не меняется, и тот же пациент Щербаков лежит на своей вип-кушетке, чистя яркий апельсин. Сабуров заходит с какой-то шуткой, с которой бы Тимур посмеялся, если бы не был так сосредоточен. Щербаков отвечает что-то, перепалка продолжается недолго — ровно до того момента, как Нурлан меняет ромашки в вазе: — Опять ромашки! Я чё баба? — но вместе с возмущенным тоном на лице Алексея проступает простая и солнечная улыбка. Тимуру кажется, что он начинает понимать, чем простой как пять копеек паренек смог привлечь внимание Сабурова. Щербаков лавировал на таком уровне наивности, что Каргинов никак не мог понять в какой системе координат существует Щербаков. Теперь он понимает — в системе, где Х — это умение притворятся дурачком, а У — умение выводить окружающих из себя, и из двух этих составляющих складывалось его общение с другими. Щербакову удавалось нравиться людям тем, что обычно раздражает и злит до неимоверности. Тимур отвлекся от своих мыслей, когда Нурлану позвонили и, переговорив минуты две, он сказал, что нужно ехать. Каргинов кивнул: — Покури пока, надо кое-что обсудить по поводу дальнейшей работы — Нурлан удалился без лишних слов. Щербаков кинул апельсин Тимуру, и тот его машинально поймал: — Я через неделю выписываюсь, буду дальше работать, — голос был уверенным, но в глазах Алексея мелькало призрачное сомнение. Причину этого сомнения Тимур мог бы отгадывать вечно, но ему, откровенно говоря, было плевать на душевное равновесие подопечного, сейчас ему стоило раз и навсегда покончить с одним тревожащим его вопросом. — Дело не в этом. Нам надо поговорить.

…

После злополучного «светского приема» и последующей за ним операции Лёше за недолгий срок пришлось осознать и принять тот факт, что они с его объектом вроде как «друзья». В их ситуации звучит, конечно, асбурдно, но он не мог по-другому объяснить то, что происходило — пока Лёша восстанавливался в своей вип-палате от дырки в грудине, Нурлан, как старый-добрый товарищ, навещал его, интересовался здоровьем, приносил сочные апельсины и сраные ромашки. Как они умудрились создать «дружеские» отношения после произошедшего между ними было неясно, но Лёшу это устраивало на сто процентов. Для Щербакова, казалось, открылась новая и неизвестная сторона Сабурова — тот, кто умеет благодарить, заботиться и думать, в первую очередь, не о себе, и Лёша этим открытием был приятно удивлён, ему очень хотелось дать шанс Нурлану, дать шанс нормальным взаимоотношениям между ними и с радостью позабыть разные неловкие ситуации. Нурлан без пошлых намеков и хитрых улыбочек искренне нравился Лёше. Сабуров появлялся в его палате слишком часто, проявлял слишком много заботы и внимания, и Щербаков откровенно охеревал, и вместе с тем что-то очень теплое разливалось внутри, когда Нурлан по-доброму улыбался в ответ на какую-нибудь его шутку. Когда Сабуров появлялся у него в палате вместо деловой встречи, а Лёша знает, что их у Нурлана слишком много, чтобы у него случайно «выдалась минутка для моего телохранителя», Щербаков проникался своим начальником-мудаком, а потом, как молотом по голове, в одинокий вечер в палате его поразила мысль, что он скучает по Нурлану, его темному юмору и глупым ромашкам. Правда, был один важный момент — когда здесь появлялся Нурлан, Тимур стоял за его спиной мрачной тенью, и каждый раз находя Каргинова взглядом, Лёше его дружба с Нурланом вмиг представлялась игрушечной, такой, которую легко сломать за пределами больничных стен, которая была никому не нужна, а главное, что она мешала. Щербаков старался не смотреть на Каргинова, избегая этой проблемы. Может, это просто ревность. Тимур всегда был ближайшим соратником Нурлана в любых вопросах, в принципе, так и оставалось, но избежать намечающегося разговора было нельзя, и в один день Тимур, наконец, остался с ним наедине. Лёша внутренне напрягся. — Дело не в этом. Нам надо поговорить. Щербаков замолчал, готовясь слушать. Тимур оперся о больничную кровать и вздохнул: — Слушай, не буду ходить вокруг да около, то, что вы с Нурланом сблизились могло бы быть хорошо, не работай он в этом бизнесе. Это опасно и для тебя, и для него. Лёша хочет что-то сказать, как обычно, воспротивиться, но Каргинов поднимает руку, заставляя этим промолчать: — Я понимаю, ты хороший человек, но именно поэтому тебе стоит не нарушать личных границ. Чем меньше у Нурлана близких, тем меньше врагов — простая арифметика. — Я защищаю его от этих врагов, — протестует слабо Лёша, но Тимур лишь усмехается. — Послушай, в нарко-бизнесе никто никогда не застрахован от разной херни… У Лёши краска сходит с лица: — Что? Каргинов смотрит на него как на идиота, а Лёше, кажется, что его приложили хорошенько головой об стену, и в ушах у него такой гул, что слов отдельных разобрать нельзя: — Только не говори… — Тимур запинается, с прищуром оглядывая подчиненного, — что ты не знал. Лёша молчит и пытается осознать, что сейчас произошло, то есть он ценой своей грёбаной жизни защитил от пули обыкновенного барыгу. Он обессиленно откидывается на подушку, а Тимур в это время, осознав всю катастрофичность ситуации, ругается с кем-то по телефону: — Комиссаренко, ты долбоеб? От имени друга, или уже лучше сказать, бывшего друга, у Лёши начинает резко болеть голова — виски сдавливает, будто прессом, и ему тяжело смотреть на белые стены вокруг и люминесцентные лампы на потолке, слишком давит на глаза. — Почему ты ему нихуя не объяснил? Лёша морщится, какой-то раздражающий настойчивый писк слева так давит на уши, что еще чуть-чуть и его вырвет, ему очень хочется уснуть, но все органы чувств ополчились против него, будто бы специально раздражая резкостью цветов и звуков. — Свали, — еле выдавливает он из себя, и Тимур резко отрывается от телефона и смотрит куда-то в сторону, Лёше плохо видно, и ему, на самом деле, наплевать, важно, что на глаза уже не так давит, и звуки стали приглушеннее, его боль рассасывается, расползается куда-то. — Твою мать! Врача сюда! — последнее, что слышит Лёша. А последнее о чем он успевает подумать, что сейчас Нурлан поедет толкать партию белого порошка, пока он лежит здесь с дырой в грудине, и становится все происходящее злой шуткой, ведь он чуть не погиб вместо него, рискнул собой за наркомана и барыгу в одном лице — чуть не отдал свою жизнь за проклятую наркоту. Весь хрупкий сон в момент рушится, затягивая Лёшу в темную и непроглядную реальность.