жизнь не любит тех, кто плачет

Завтракают они в необычной тишине. После вчерашнего скандала, видимо почувствовав хоть каплю стыда или же испытывая нежелание находиться здесь, родители исчезли с порога дома ещё до полудня, оставляя прекрасное воскресное утро в полное распоряжение детей. — Родители же не узнают об этом?— Марк кидает взгляд из-под чашки на брата, стараясь держаться максимально уверенно. Донхек же не по-взрослому практически давится своим омлетом и перестаёт печатать в телефоне. Однозначно, он не отстанет от брата, а вчерашняя ночь была тому подтверждением. Марк на грани, чтобы нервно икнуть или пихнуть брата, чтобы тот ответил наконец на его вопрос. — Зачем мне рассказывать им об этом, если я был сам уличен в преступлении, и в любом случае, ты потянешь меня на дно за собой. Он делает глоток из своей чашки и внимательно смотрит на Марка, потупившего взгляд в мерзкую узорчатую скатерть. Конечно это для Донхека все пустяки, но не для младшего. Ненавязчивая, совсем не отравляющаяя его существование мысль не отпускает его с того самого момента, как он утром предстал перед зеркалом, долго рассматривая себя. Вроде с одной стороны всё тот же малыш Минхен, но внутри это все уже ощущалось немного иначе. Припухщие губы и воронье гнездо на голове были главными предателями, которые до лёгкой тошноты напоминали о том, что этой ночью произошло кое-что непоправимое. — Что будем делать дальше? — А с этим надо что-то делать? — искренне удивляется Донхек. По правде говоря, он сам не знает ответа на этот вопрос. Они не перестанут быть родственниками. Минхен будет младшим братишкой Хэчана, и наоборот. Остаётся ждать только знака свыше или какого-то чуда, которое внезапно свалится на их подростковые головы. А пока остаётся только наслаждаться этой сладкой иллюзией, которая сейчас между ними. Донхек будет воспринимать её как нечто данное, украшающее его и без этого дерьмовую жизнь, а Марк просто не будет покидать своего розового мира, по законам которого в один прекрасный день они сбегут от родителей и будут жить где-нибудь на отшибе. Донхек будет работать и заканчивать универ, а Марк доучиваться в школе. Но мечты мечтами, а в реальности все не так просто. Как бы Донхек ни любил Марка, но он понимает, что разрушив однажды эту иллюзию, они не смогут повернуть всё вспять. Любовь Минхена сладка и наивна, в ней он находит защиту, а любовь Донхека зрит в корень. Он просто не сможет наслаждаться ею, пока в голове крутятся навязчивые мысли о том, что они делают что-то неправильное. — Я пойду собираться,— Донхек поднимается со своего места, на автомате забирает посуду, чтобы положить её в раковину. Марк медленно жуёт и наблюдает за старшим, мельтешащим по кухне. Нет смысла задавать лишних вопросов. Куда ты? Надолго? Вернёшься ли ты до прихода родителей? Донхек лишь неопределённо пожмет плечами и помчится к своим истоптанным кедам, оставив Марка одного в этой звенящей тишине. ; Марк ждёт. Ждёт, ждёт и ждёт. Книга у него на коленях совершенно не интересная, а стрелка часов медленно катится к пяти. Тетради с домашкой валяются где-то на столе и мирно ждут своего часа, но вряд ли младший ко всему этому притронется. Голова забита чем-то совершенно другим, тем что мама вряд ли бы одобрила. Да и ей не совсем обязательно знать, о чем думает её ненаглядный малыш Минхён. Разочаровывать родителей — это то, что бы хотелось делать в последнюю очередь. Но Ли уже не знает, как ему поступать, видя все это пренебрежительное отношение к Донхеку. Почему его родители не в состоянии полюбить собственное чадо, так напрасно отдавая всю свою любовь одному Марку, который практически оказался задушен лаской и вниманием. И Минхён понимает, что хотел бы, чтобы частичка всего этого досталась и его старшему брату, который появляется дома уже так же редко, как и их ненаглядные родители, слишком замороченные в последнее время своими супружескими проблемами. Марк снова кидает нервный взгляд на часы. Не мог же он перепутать? Не так понять чужие слова? Или у Донхека внезапно появились ещё какие-то планы помимо традиционной субботней тусовки с друзьями? Младший не узнает точного ответа, даже если брат соизволит явиться. Никто же не обязан ничего сообщать Марку, который сидит здесь совершенно один и волнуется. И сам Минхён не опустится до такой низости и не напишет корявое "где ты?", которое перед этим сотрёт из-за неуверенности, но потом все-таки отправит. Никому все равно нет до него дела. Мать скорее всего свалила до ночи, на очередные посиделки домохозяек, где она сможет в очередной раз похвастаться табелем Марка, учтиво пропуская мимо ушей какие-либо вопросы о старшеньком. Минхён буквально может представить, как поджимаются её накрашенные темно-бардовым губы и в итоге выдают что-то невнятное, по типу "Учится в университете, подумывает, что делать дальше". И конечно же все вокруг знают, что это не так. Где отец, Марку сложно предугадать. Воскресенье — последний выходной, который обычно нужен для того, чтобы привести себя в порядок после бурной субботы, но для старшего Ли это не было актуальным. Для него это было продолжение отдыха. Может, сидит сейчас в где-нибудь в баре, "опохмеляется", да так, чтобы вернуться домой под утро и затем опаздывать на работу. И где-то между всем этим затерялся Марк, чью пропажу, возможно, никто и не заметит. Кто знает, сколько суток может потребоваться, чтобы предки начали долбить в полицию. Возможно, первым заметит Донхек, ну, это на случай, если хочется быть слишком самонадеянным. И Минхен с каким-то садистским наслаждением выстраивает у себя в голове картину того, как растерянный брат носится по всему району, на его лице засохшие дорожки от слез и пара царапин с прошлой недели. Он совершенно точно не скажет об этом родителям и попытается исправить всё сам. Марк тяжело вздыхает из-за фантазии, что он хоть кому-то нужен, а по телу пробегается неясная дрожь. Хочется обнять себя руками и свернуться в колачик, сливаясь с интерьером комнаты, чтобы его никто не нашёл. Глупая мысль продолжает вертеться у него в голове. Желание сорваться с места и набить школьный рюкзак тряпьем на первое время становится всё сильнее. Он даже готов залезть в свои отложенные деньги, которые планировал потратить на Донхека или же на очередную компьютерную игру. А почему, собственно говоря, так не поступить? Такой поступок был вполне в духе Донхека, и старший может бы даже оценил такую выходку. Марк хотел бы быть похожим на него хоть чуточку, чтобы почувствовать хотя бы то самое духовное родство, которое так любили приписывать парочкам во всяких любовных историях. Минхен был слишком далёк от этого всего, предпочитая учебник физики. Чувство влюблённости и тепла, которые подросток не часто встречал в своей жизни, казались чем-то чужеродным, активно отторгаемым его телом. Можно сбросить всю вину на половое созревание, но Ли понимает, что дело скорее всего в чем-то другом. Сидеть на месте становится физически невыносимо. Рюкзак, закинутый на нижнюю полку стеллажа, оказывается на диване, а все учебники — на полу. Сейчас хаос царит и в этой небольшой комнатке, и в голове Марка, который даже не может сообразить, какие ему нужны вещи при побеге. Можно ли вообще эту детскую шалость назвать побегом, и что обычно беглецы берут с собой? Ответа мгновенно конечно же не находится, и первым страдает тайник — небольшая коробка, спрятанная в нижнем белье. Банально, но действенно. Мать возможно знала об этом и просто не подавала виду, позволяя сыну иметь хоть какую-то иллюзию личной жизни. Марк нетерпеливо выворачивает все содержимое коробки на покрывало и затем сгребает все в охапку, практически роняя  монетки, пытаясь запихнуть сбережения в передний карман рюкзака. Остальные отсеки забиваются футболками и всякими вещами, которые первые приходят на ум. Подросток плотно утрамбовывает содержимое рюкзака и наконец застегивает молнию, готовую вот-вот лопнуть из-за перенапряжения. Марк ощущает себя примерно так же, когда, запыхавшись, в последний раз присаживается на свою кровать, с которой связано не так уж и много светлых воспоминаний. Ладони потеют, и он вытирает их об штанины. "А что теперь?" Марк немного в ступоре. Хочется достать телефон и отправить Донхеку короткое сообщение с временем и местом. И всё. Но тут нет гаранта, что старший вообще заметит эти жалкие строчки или серьёзно отнесется к ним. Минхен не уверен в старшем брате после их утреннего разговора. Да и вообще, Марк слишком наивно взял всё сейчас в свои руки, строя из себя бунтаря. Стрелка часов становится всё ниже и ниже, еле задевая черную шестёрку. Можно было бы сказать, что в доме привычно тихо, но в этот раз мысли Марка оказываются громче. Он переставляет рюкзак на колени, ощущая его тяжесть, которая помогает ему поверить в происходящее, и треплет светлую копну волос. Время начинает поджимать: либо вернутся родители, либо вернётся Донхек, который попытается удержать его. "Жду тебя на станции. 19:30". Лаконично и быстро. Марк даже практически не смотрит на экран — отправляет набор символов и гасит экран. Сердце бьётся о кости, разнося звон по всему телу. Пальцы не слушаются, когда парень поднимает рюкзак за лямки, чтобы закинуть его на спину. Марк поправляет помятую футболку и в последний раз оглядывается на комнату, чертыхаясь, ведь та осталась в полнейшем беспорядке. Это так неправильно, и на душе что-то скребет от этого хаоса, но у Минхена нет времени возвращать всё на свои места. Он практически бегом спускается на первый этаж, в первый раз не пытаясь вести себя тихо, в очередной раз притворяясь домашним призраком. Дверь звонко захлопывается за его спиной, и Марк даже не оборачивается, действительно оставляя всё позади. Теперь у него есть только бесконечные минуты, которые он проведёт, как захочет и с кем захочет. ; — Черт! Блять, блять...— Донхек даже не понимает, почему в голове резко зазвенело, а пальцы, держащие телефон, задрожали. Он делает последнюю затяжку и гасит сигарету о ближайшую стену, вызывая возмущенные вскрики Джено, которого, скорее всего, мать потом выгонит из дома за проженные обои. Марк глупый. Очень, очень глупый, но Донхек же ведь ничего не сможет с этим поделать? Он сам вызвался отдать своё сердце этой детской непосредственности, впервые прислушавшись не к разуму. Минхен это единственное, что он с благодарностью принимает от родителей, то что он не хочет испортить и будет хранить как фамильные украшения, которые передаются по наследству. Донхек бы украл всё и обрубил бы род на них двоих, стерев вообще какую-либо пренадлежность к фамилии. И, возможно, этот шанс появится именно сейчас. Донхёк думает об этом, пока несётся до станции, откуда каждый день в разных направлениях разходятся автобусы, не знающие ремонта вот уже долгие годы. И мысли о том, что сейчас где-то там Марк пытается купить билеты на деньги из своей заначки, вызывают неясную тревогу. Хёк просто боится не успеть. Кеды до крови натирают ноги, но он продолжает подскальзываться на редких лужах, пробегая практически через весь город. Мелочь и ключи от дома тихо трезвонят друг о друга в карманах, глухо ударясь об пачку сигарет. Осталось немного. И частому дыханию от бега, и сердцу, которое продолжает разрываться от нагрузки и тревоги. Щеки горят огнём практически так же, как и вывеска "автовокзал", которая освещает практически всю заснувшую улицу. В терминале и зале ожидания тускло горит жёлтый свет, прямо как в больницах, но этого достаточно, чтобы рассмотреть горстку людей, которые терпеливо ожидают ночной рейс. Парень видит и его. С пухлым рюкзаком на коленях, бледным лицом и руками, которые нервно елозят по ткани школьных штанов, которые каждое утро старательно выглаживает мать. Голова Марка опущена вниз, поэтому рассмотреть лица не удаётся. Донхек ускоряется на крыльце и практически с плеча открывает железную дверь, практически перелетая через небольшой порожек. Женщина за кассой странно косится на него, а ожидающие чуть подскакивают на местах, затем осознавая, что катастрофа все-таки не произошла. Минхен вскидывает голову, оставляя рюкзак на соседнее сидение, как только образ брата вырисовывается перед глазами. Старший затормаживает в паре метров от него. Просто смотрит и пытается перевести дыхание. — Что ты здесь делаешь? — губы Марка складываются в "о", но он запинается, не зная, что ответить. Чувство стыда накатывает слабой волной, оседая где-то в кончиках пальцев. — Я хочу, чтобы мы уехали, — наивно. Настолько, что Донхек даже немного усмехается, но затем делает максимально серьёзное лицо, приземляясь на соседнее сиденье, скидывая несчастную сумку куда-то под ноги. — Марк,— он прикрывает глаза и откидывает голову на стену, оставляя на ней влажный след, — Мы не можем сделать этого. — Можем, Донхек. Он прав. Чертовски прав. А Донхек — нет.